Дмитрий Казаков 
Сын зари

Дмитрий Казаков
СЫН ЗАРИ

Часть первая
ПРОРОК

Глава 1

Под ногами был асфальт, но пыльный, растрескавшийся, и всюду из трещин в нем торчали пучки травы. Ближе к правой обочине покачивались ветки кустов, кое-где поднимались молодые деревца.
Лиза и Петр шагали по тому, что неделей ранее называлось Казанским шоссе.
Хотя неделя миновала только для них, для мира прошло гораздо больше. Сколько точно — пока никто не знал.
Семь дней назад они очнулись после мгновенного вроде бы обморока, и обнаружили, что электричества и газа нет, мобильники не работают, а снаружи простирается дикий, невероятный пейзаж. С видимой из окна частью Нижнего Новгорода произошло нечто странное: многие дома сгорели, аккуратные газоны превратились в заросли, всюду было полно живности!
Возникли тогда и паника, и подозрение, что они сошли с ума…
Петр вытащил из сейфа охотничье ружье, зарядил его, и они отправились на улицу… Отбились от стаи бродячих собак, встретили других выживших, которых оказалось не так много…
К настоящему моменту их собралось почти два десятка, и верховодил всем Толик, в прошлом — водитель-дальнобойщик и завзятый турист-рюкзачник. Они обитали в здании «Верхнепечерского» универсама, пытались по мере сил приспособиться, понемногу изучали окрестности.
Всем до ужаса хотелось понять, что произошло с городом или даже с целым миром, но никто не знал, как это сделать.
Сегодня Петра и Лизу отправили на охоту, вышли они рано, еще до рассвета, и двинулись в сторону бывшей окраины города. Там разведчики несколько дней назад заметили лосей, и еще обнаружили кое-что странное: стену из золотистого света, что пересекала шоссе там, где раньше проходила граница Нижнего.
Еще недавно кто угодно решил бы, что это бред, но после того, что уже произошло, любой бред мог оказаться реальным…
Миновали спрятавшиеся в зарослях горелые развалины автостанции, когда Петр понял, что со зрением у него что-то не так: пейзаж из травы, кустов и деревьев, выросших на асфальте, далеко впереди чуть заметно дрожал, словно там поднимался горячий воздух, хотя взяться ему было неоткуда.
Солнце еще не взошло, хотя над горизонтом вовсю полыхала заря, и было довольно прохладно.
— Видишь это? — спросил он.
— Да-а… — протянула Лиза, как обычно, прикусывая губу. — Воздух плывет. А где свет?
Они прошли еще несколько десятков метров, дрожание стало сильнее, висящее над шоссе марево уплотнилось. Над Кстовской трассой и в самом деле стояло нечто похожее на стену янтарного сияния, уходящую за обочины и там заворачивавшую так, что получалось нечто вроде огороженного участка, не очень большого и, насколько можно было видеть, почти правильной круглой формы.
— Ничего себе… — проговорил Петр. — Что-то мне неохота туда соваться.
— Ага, — кивнула Лиза.
Они остановились.
Стена отрезала кусок бывшего шоссе, но ничто не мешало обогнуть ее, и двинуться дальше по лесу.
— Васька говорил, они внутрь заходили, — сказал Петр. — И что за первой стеной еще одна… Чудеса да и только.
— Ха, смотри! — воскликнула Лиза, хватая мужа за руку.
Золотистое свечение дрогнуло, словно вывешенная на веревку простыня под порывом ветра, и из него вышел человек. Сделал десятка два шагов, пошатываясь, точно пьяный, а затем упал, вперед, на руки, да так и остался стоять на четвереньках, мотая головой.
— Пойдем к нему, только медленно. — Петр вскинул ружье. — Еще неизвестно, кто это, и что он замышляет.
Услышав их приближение, человек поднял голову, и стало видно белое, без кровинки лицо, выпученные глаза.
Выглядел он молодым, лет двадцати пяти, и довольно худосочным, на белой рубашке с короткими рукавами и синих джинсах виднелись пятна грязи, а русые волосы были взлохмачены.
— Стоп, — сказал Петр, когда до незнакомца осталось метров пять. — Ты кто такой?
— Э… киры… мыыы… ууыыыааа… — выдавил из себя человек, с трудом шевеля губами, и на физиономии его, самой обычной, ничем не примечательной, отразилось удивление.
Он недоверчиво ощупал собственное лицо, сунул пальцы в рот, словно хотел убедиться, на месте ли язык.
— Откуда ты взялся? — спросила Лиза.
Незнакомец посмотрел на нее, и попытался встать, а когда это ему удалось, ткнул рукой себе за спину.
В этот момент стена из золотистого света, вблизи казавшаяся куда более яркой, чем издали, вспыхнула, по ней побежали волны сияния, и Лиза догадалась, что дальше, прямо на востоке, из-за края земли выглянуло солнце.
— Что он хочет этим сказать? — удивился Петр. — Он что, в этой штуке… родился?
— Не говори ерунды! — Лиза посмотрела на мужа с раздражением. — Он прошел сквозь нее, и все! И что-то внутри с ним случилось, надо помочь ему, отвести к Амалии, чтобы она его посмотрела…
В группе у них имелся врач, бывший терапевт поликлиники номер семь, располагавшейся в Печерах.
— Мы не можем. Мы не просто так гуляем, а должны вернуться с добычей, — возразил Петр. — Кроме того, мы не знаем, кто он такой и откуда взялся… Может быть, он опасный сумасшедший?
Незнакомец оторвался от созерцания стены из света, и вновь посмотрел в их сторону.
— Змея ждет… — неожиданно четко проговорил он. — Не наступай… она близко, шипение в траве…
— Вот, я же говорил, — сказал Петр. — Эй, стой!
И он вновь поднял ружье, поскольку чужак сделал шаг навстречу.
— Но не можем же мы так его бросить! — возмутилась Лиза. — Может быть, ты пить хочешь?
Если судить по физиономии незнакомца, то вопроса он не понял.
— Или есть? — продолжала допытываться она. — Нет? Но лучше тебе присоединиться к нашим. Смотри, иди прямо, с шоссе не сворачивай, пока не будет поворот на Лопатина, там еще слева остатки торгового центра «Скала», вот мимо него и шагай к универсаму, там тебя кто-нибудь встретит.
— Свет в глаза, — сказал чужак. — Свет внутри и со всех сторон… почему он так жжет?
— Я же говорю, он свихнувшийся. — Петр сплюнул. — Пошли отсюда.
— Змея ждет, — повторил незнакомец. — Кольцо под стволом… крик боли… не наступай!
Лиза колебалась. С одной стороны, не очень хорошо бросать без помощи одинокого человека, а с другой — у них есть задание: они должны точно выяснить, есть ли в ближнем лесу лоси, и при возможности пристрелить одного. Да еще крылось в явившемся из золотого свечения чужаке нечто ненормальное, отталкивающее, а его странные речи вызывали гадливость.
— Ладно, двигаем, — сдалась она. — А ты иди вон туда, там люди.
Они свернули с шоссе, и зашагали в обход участка, огороженного светящейся «стеной».

* * *

Кирилл посмотрел вслед удаляющейся парочке, и в какой уже раз попытался собраться с мыслями.
Вышло ничуть не лучше, чем раньше, а мир вокруг не стал четче, продолжил раскачиваться и расплываться. Вновь накатило яркое воспоминание, впервые явившееся из глубин памяти несколько минут назад: тот самый мужик с ружьем, что стоял перед ним, перешагивает через упавшее дерево и наступает на змею, а та жалит его в лодыжку.
Вроде бы когда-то видел такое, но вот когда?
В первый момент, только вспомнив это, Кирилл попытался рассказать о своем видении, но вышло на удивление плохо: губы и язык, всегда идеально ему повиновавшиеся, не послушались.
Что вообще произошло?
Какое-то время назад, когда он только очнулся в собственном автомобиле, был уверен, что попал в аварию: его «Форд Фокус» стоял, съехав на обочину, и мотор не работал. Оглядеться как следует Кирилл не смог, мешал исходивший непонятно откуда яркий желтый свет.
Он выбрался из машины.
Сосредоточиться никак не получалось.
Вроде бы вот только что он торопился в Кстово, чтобы взять интервью у директора тамошнего нефтяного завода… а сейчас стоял, опираясь на проржавевший и исцарапанный капот автомобиля, купленного полгода назад, а перед глазами все кружилось и плыло…
Осмотреться по-прежнему не удавалось: желтый свет, падавший сразу со всех сторон, ослеплял. Башка гудела, в ней роились воспоминания. Кровать в детском доме, аккуратно заправленная, с зеленым колючим одеялом; выпускной в универе, и он сам, с бокалом шампанского; жена, баюкающая дочку; и какие-то странные образы, которые он не мог привязать к определенным моментам из прошлого…
Тогда он решил, что не справился с управлением и угодил в аварию.
Но в этом случае надо ждать, когда приедет полиция и «скорая».
И… откуда этот странный свет?
Мысли Кирилла перескочили на другую аварию, случившуюся на «Пролетарке» год назад, и он похолодел. Не хватало еще, чтобы трехлетняя Машенька, тогда оставшаяся без матери, лишилась еще и отца!
Воспоминания о дочери помогли немного очухаться. Он сообразил, что машин вокруг нет, и что с участком шоссе, который доступен его глазам, какой-то непорядок, хотя не совсем понятно, какой именно. Накатил страх, и он решил: нужно вернуться в город, вызвать помощь…
Кирилл шагал, почти ничего не различая перед собой, и ничего не понимая.
По сторонам вроде бы мелькали какие-то фигуры, ничуть не походившие на людей. Автомобилей по-прежнему не попадалось, его шатало, и все силы уходили на то, чтобы не свалиться.
Затем желтый свет стал очень ярким, Кирилл не выдержал: упал на четвереньки. И обнаружил перед собой ту парочку.
— Что за черт… — попробовал произнести он. На этот раз губы послушались, слова вышли четкими.
Мысли потихоньку устаканивались. Кирилл вновь мог связно думать, но видел по-прежнему не пойми что.
Золотистое сияние осталось за спиной, впереди его не было, но шоссе там выглядело так, словно люди тут не появлялись лет пятьдесят: трещины в покрытии, торчащая из них трава, кусты и даже молодые деревья. На одном из них преспокойно сидела белка. Обочины заросли сплошь, а дальше над кронами поднимались силуэты нескольких высоток, но какие-то странные, непривычные.
— О, мой бог… — прошептал Кирилл, сообразив, что дома выглядят частично разрушенными.
Что произошло?
Нет, тут дело не в аварии… Надо бы расспросить тех двоих.
Кирилл оглянулся и разочарованно вздохнул — пока он соображал, парочка успела скрыться в лесу.
— Нет, нет.
Кирилл потряс головой, потер уши, чтобы кровь прилила к мозгу: либо он находится во власти необычайно мощной и стойкой галлюцинации, либо что-то случилось не только с ним, но и со всем миром… По крайней мере, с Нижним Новгородом, с его «верхней» частью.
Пока все выглядело крайне загадочно: желтый свет, исходящий непонятно откуда, заросшее шоссе, пострадавшие дома, двое незнакомцев, для которых все это вроде бы в порядке вещей.
Воздух… тоже какой-то другой, не такой, каким был раньше.
И еще странно — когда он выехал на интервью, время подходило к десяти утра, а сейчас, если верить едва показавшемуся над горизонтом солнцу, было раннее-раннее утро!
Но с этим можно разобраться потом. Сейчас нужно добраться до детского садика, куда утром отвел Машеньку, и убедиться, что с дочерью все в порядке… если необходимо, то дойти туда пешком!
Вспомнив о мобильнике, Кирилл вытащил его из кармана, и выругался: включенный и заряженный, тот ловить сеть упорно отказывался.
— Чудеса на виражах, — пробормотал он.
Зашагал в сторону города, и выяснилось: мускулы слушаются куда лучше, чем раньше. Обернувшись через какое-то время, увидел, что золотистое свечение начало меркнуть, а стена сделалась полупрозрачной.
Когда она исчезла за поворотом, Кирилл испытал облегчение.
Миновал обгорелые руины автозаправки, частью скрытые зарослями. На пути начали попадаться машины — такие же, как его «Форд», проржавевшие, со спущенными шинами и выбитыми стеклами, с сухими листьями и грязью на крышах и капотах, оплетенные вьюнком, некоторые перевернувшиеся или врезавшиеся друг в друга.
В «Волге», что «поцеловалась» с придорожным столбом, сидел лишенный даже намека на плоть и одежду скелет, сжимавший руль. Оскал его выглядел одновременно жутко и жалко. Дверцы черного «Фиата» были приоткрыты, словно из него кто-то выбирался, в траве блестела оторванная пуговица.
По всему выходило, что город постигла катастрофа… вот только какая?
За левой обочиной открылись дома, и тут Кирилл не выдержал, остановился, чтобы «полюбоваться зрелищем». Ближайшая шестнадцатиэтажка была черной от копоти, вторая сохранила цвет, но лишилась большей части окон, и напоминала скорее железобетонный скелет, чем жилое здание.
Что произошло?
Если бы над Нижним взорвалась ракета с ядерной боеголовкой, она уничтожила бы все сплошняком, остались бы только радиоактивные руины и пепел… Землетрясение разрушило бы здания, но этим и ограничилось бы… Но что способно за какой-то час так изменить облик города?
Всюду заросли, птиц вокруг столько, сколько никогда в жизни не видел…
Такое ощущение, что людей просто-напросто выдернули из этого мира на полвека…
Нет, бред.
— Надо идти, — велел самому себе Кирилл и потопал дальше.
Если не встретит никакого транспорта, то на своих двоих придется одолеть не один километр: детский садик, куда ходит Машенька, рядом с их домом, на Пермякова, а это за рекой, на другом конце Нижнего.
Вскоре наткнулся на еще один скелет, на этот раз лежащий на земле, и разглядел на костях следы зубов. А когда из-за домов долетел кровожадный, раскатистый вой, то ощутил себя не очень уверенно: если тут белочки и птички есть в таком количестве, то могут водиться и хищники вроде волков или медведей…
Беспокойство за дочь стало острее. Он огляделся, выискивая, чем бы вооружиться.
Ага, вот, приоткрытый багажник, а в нем… а в нем… мангал, и набор для шашлыка, в том числе и шампуры.
— Почувствуй себя мушкетером. — Кирилл взвесил один из них в руке, подумал, что оружие так себе.
Но другого все равно нет.
Потянулись Печеры, выглядевшие дико и странно — наполовину заросшие, наполовину разрушенные, с брошенными на дорогах автомобилями. Шоссе перед Кириллом перебежал заяц, в зарослях на обочине мелькнул рыжий хвост лисы. Звери человека не боялись, поглядывали на него с любопытством.
Многие машины из тех, что остались целыми, выглядели так, словно из них кто-то вылезал. На дверце и сиденье одной из них Кирилл увидел пятна крови, свернувшейся, но пролитой не так давно.
Наткнулся на очередной скелет, и прошел бы мимо, но глаз зацепился, и он остановился, вгляделся. Эти кости не грызли, их рубили чем-то тяжелым вроде тупого топора!
— О, мой бог… — проговорил Кирилл, и по спине его побежали мурашки.
Неужели здесь одни люди съели другого, причем люди цивилизованные? Откуда в Нижнем каннибалы?
Он крепче сжал шампур, ускорил шаг.
Справа потянулся забор, над которым высились дома, выстроенные еще для сотрудников областного КГБ, слева открылась уходящая вниз улица Бринского. Кирилл услышал человеческие голоса. Негромкий вскрик донесся из чащи, и на обочину выскочили трое оборванных, грязных мужиков.
Один был вооружен топором, другой сжимал что-то вроде копья из палки с примотанным к ней ножом, третий размахивал бейсбольной битой. У всех за спинами болтались рюкзаки.
— Стой, мил человек! — окликнул тот, что с топором, рыжий и низкорослый. Оскалил гнилые зубы.
— Что надо? — спросил Кирилл, медленно отступая.
Он чувствовал угрозу, исходящую от этих троих, помнил о том, что видел совсем недавно, но бежать не хотел — вдруг получится договориться, узнать что-то о ситуации в городе…
— Был бы ты бабой, пригодился б дважды. — Мужик с копьем, сутулый и смуглый, мерзко хихикнул.
— А так мы тебя всего лишь… — третий, говоривший с кавказским акцентом, сделал паузу… — на мясо пустим.
— Но как вы… — Кирилл заглянул в глаза тому, кто находился ближе всех, и осекся. Понял, что слова тут не помогут.
Под огненными бровями жили искорки кровожадного безумия.
— Хватай его, ребят! — заорал рыжий, и они бросились разом, обходя жертву с разных сторон.
На миг Кирилла парализовало от страха, захотелось укусить себя за руку и проснуться, вырваться из жуткого сна. Но он преодолел оцепенение, и прыгнул вправо, навстречу тому из каннибалов, что был вооружен бейсбольной битой и казался наименее опасным.
Ткнул шампуром, целясь ему в руку, и попал!
Брызнула кровь, раздался злобный вскрик, бита просвистела рядом, едва не зацепив плечо. Кирилл отмахнулся, отшвыривая мужика с дороги, и побежал…
Зацепился за кочку, и полетел вперед.
Едва успел выставить руки, ударился локтями с такой силой, что лязгнули зубы. Чуть не откусил себе язык. Перевернулся на спину, увидел три приближающихся силуэта, то, как блеснуло, отражая свет солнца, лезвие топора.
«Вот и всё, — пришла горькая, холодная мысль. — Машеньку я больше не увижу…»
— Ну, падаль, мы тебя для начала помучаем! — снова ухмыльнулся рыжий, показывая черные зубы.
Кирилл сначала не понял, что за треск ударил по ушам, и отчего на лице каннибала появилось изумление. Лишь когда топор вывалился из ослабевшей руки, а смуглый с хрипом согнулся, он сообразил, что это была автоматная очередь!
Мужик с бейсбольной битой рванул прочь, завывая от страха, но упал через несколько шагов, и Кирилл даже увидел фонтанчики крови, выбитые пулями из его тела.
— Прямо в яблочко! — сказали неподалеку. — Все трое наповал, точно в тире.
Кирилл сел, понял, что руки трясутся, а в голове — ни единой мысли.
Увидел, как из кустов выбираются мужчины в камуфляже, вооруженные автоматами Калашникова.
— Повезло тебе, парень, что мы рядом оказались, — сказал тот, что шел впереди, широколицый, со шрамом на скуле и с сединой на стриженной ежиком голове. — Ты кто такой?
— Я… э… вот.
Кирилл полез в нагрудный карман и вытащил журналистское удостоверение. Оно обычно помогало находить выход из разных ситуаций. Но широколицый глянул на корочки пренебрежительно, сплюнул.
— Можешь засунуть эту штуку поглубже в задницу, — посоветовал он. — От нее толку не больше, чем от мобильника, и железяку свою выкинь, а то еще поцарапаешь кого… Понял?
— Понял. — Кирилл отбросил шампур.
Облаченные в камуфляж мужчины деловито обыскивали трупы, выворачивали карманы, и по их движениям было видно, что заниматься подобными вещами им не в новинку.
— Вот, так лучше, — широколицый пинком отшвырнул шампур. — Вставай, пойдешь с нами.
Но тут Кирилла прорвало.
— Куда? Зачем?! — рявкнул он, вскакивая. — Кто вы такие? Что вообще происходит в этом сраном городе? Кто-нибудь может мне сказать, что за чудеса на виражах, вашу мать?
— Откуда ты такой тормоз взялся? — спросил широколицый совершенно спокойно.
— Откуда-откуда, из машины… — буркнул Кирилл, стыдясь собственной истерики и думая, что этим парням, военным или полицейским, может быть известно не больше, чем ему. — Ехал в Кстово, потом бац, провал, очухиваюсь в машине, свет вокруг, и в башке гудит, как в будке трансформаторной…
— И когда же ты очухался? — спросил широколицый, приподняв брови.
— Ну, с час назад… — сказал Кирилл.
— Ой, заливает, как сивый мерин! — произнес за спиной тот же самый голос, что упоминал тир. — Все, значит, неделю назад из коматоза вышли, а он только сегодня? Василич, давай его шлепнем, а?
— К-какую неделю? — Кирилл ощутил, как внутри что-то оборвалось. — Не может быть такого!
— Может, может. — Остроглазый гибкий парень в повязанной на голову черной бандане обошел его сбоку. — Ты что, баклан, нас за идиотов держишь?
— Заткнись, Петров! — рявкнул широколицый Василич. — Пусть майор с ним разбирается. Понял?
— Так точно, — хмуро отозвался парень в бандане.
— Какой майор? — Кирилл сжал кулаки. — Мне к дочери надо… мне…
— Пойдешь с нами, — перебил Василич. — Попробуешь удрать — пристрелим. Закончили, вы там?
— Да, — ответил кто-то гулким басом.
— Тогда двинули, — широколицый почесал подбородок. — Не делай такую злую морду… Мы тебе, парень, жизнь спасли, и благодари бога, что нас сегодня на разведку к Казанке отправили.
Кирилл глубоко вздохнул, давя раздражение. И вправду, если бы не эти парни, его бы уже разделывали и, возможно, живьем. А убежать от пули не сможет никто, поэтому лучше не спорить, не раздражать спасителей.
— Действительно неделя прошла? — спросил он.
— Какой нам смысл тебе врать? — Василич хмыкнул. — И неделя — это после того, как оклемались все… а с того дня, как заснули, и вовсе не один год прошел. Глаза разуй и по сторонам посмотри.
Кирилла словно ударили по затылку тяжелой, но мягкой колотушкой, мысли из головы исчезли, в ушах возник звон: нет, невозможно, такого не может быть… В то же время это многое объясняло: и проржавевший «Форд», и выросшие на асфальте кусты и деревья, и обгоревшие здания.
Не объясняло только, почему он проснулся на неделю позже остальных, и что там было за желтое свечение…
Да, а как же Машенька? Семь дней без него в этом новом, другом, обезумевшем мире!
Кирилл сжал кулаки, изо всех сил пытаясь успокоиться. Не время сейчас возмущаться, кричать, что он должен найти дочь, пусть ведут его к начальству, к «майору», а с ним он договорится…
— Пошли, — выдохнул он.
— Вот таким тебя люблю я, вот таким тебя хвалю я, — ухмыльнулся Василич. — Двигаем!
Двое бойцов без всяких приказов ушли вперед, остальные зашагали следом, причем так, что Кирилл оказался в серёдке маленького отряда. Казанское шоссе осталось позади, потянулась улица Бринского, заросшая, но узнаваемая — слева покрытый лесом склон, справа остатки некогда роскошных автосалонов.
Фрагменты обгорелых стен торчали из кустов, давая понять, что здесь порезвился огонь.
Прошли мимо нескольких глубоких ям в асфальте, непонятно откуда взявшихся, и тут донесся громкий лай. Василич насторожился, вскинул руку, его люди замедлили шаг, разговоры и смешки затихли.
Ветви качнулись, и на открытое место выскочила крупная собака, блеснули зубы в оскаленной пасти.
— Огонь! — гаркнул Василич еще до того, как рядом со зверем объявились еще два.
Застрекотали автоматы, и их «голоса» показались Кириллу до того громкими, что он зажал уши. Первая собака метнулась в сторону, но пули настигли ее, и на землю упал дергающийся, окровавленный труп. Вторая взвизгнула, поджав пострадавшую лапу, и кинулась прочь, а за ней поспешили другие.
— Вот твари зубастые! — почти с восхищением сказал Петров. — Развелось их, как тараканов!
— Люу-уди-и-и! Помоги-и-ите-е-е! — завопили в той стороне, куда умчались псы.
— Еще один? — спросил Василич, почесывая подбородок. — Пойдем, глянем.
За густыми зарослями на бывшей обочине стояли гаражи, точнее их остатки — проржавевшие стены, обрушенные крыши, бурьян и крапива таких размеров, что возникали мысли о радиации.
— Ты где там? — рявкнул один из шагавших впереди бойцов, когда они наткнулись на хорошо сохранившийся гараж из белого кирпича.
— Ту-у-у-ут! — радостно завопили левее, и на крыше следующего уцелевшего гаража объявился машущий руками человек.
— Санин, тащите его сюда, но аккуратно, — приказал Василич. — Понял?
— Так точно, — отозвался могучий боец и вместе с еще одним, чуть поменьше, направился вперед.
Качнулись ветки, через какое-то время прыгавший человек перестал орать и слез с крыши. А через пять минут Санин с напарником вернулись — привели худосочного небритого мужика лет пятидесяти, облаченного в засаленную спецовку и такие же брюки.
— Ой, спасибо, братцы! Спасибо, что выручили! — бормотал он, покачиваясь и время от времени икая.
Подошел ближе, и Кирилл ощутил запах перегара, такой густой и мерзкий, какой возникает только после многодневной пьянки, проводимой с помощью технического спирта, бодяжной водки или плохого самогона.
— О, ничего себе… — Василич, тоже уловивший этот «аромат», удивленно хмыкнул. — Ты кто такой?
— Да Толян я, — сообщил мужик, радостно и немного глупо улыбаясь. — Заснул в гараже, а как проснулся, то вокруг страх, что творится, я и спрятался, и у меня там оставалось, я и сидел, не вылазил…
Похоже, этот тип всю неделю квасил, не переставая, а значит, запасы у него были будь здоров.
— Всё выпил… а тут стрельбу услышал, и решил, что наши пришли!
— Пойдешь с нами. — Взгляд Василича стал расчетливым. — Протрезвим, а работа в коммуне всегда найдется…
Кириллу почему-то очень не понравилось слово «коммуна». Мелькнуло воспоминание, связанное с Толяном — вроде бы видел его уже, и одетого точно так же, пьяного и небритого.
Нет, глюк, сбой в ушибленной голове!
— Э, работа? — Слово, похоже, не глянулось уже самому Толяну, но он огляделся и, видимо, понял: вариантов нет. — Э, братцы, что-то здесь не так, но ладно, я не гордый, пойду с вами…
Подозрений его хватило ненадолго, едва выбрались обратно на Бринского, как гаражный сиделец затянул гнусаво:
— А за окошком месяц май, месяц май! Ты поскорее приезжай, приезжай, приезжай!
Василич покосился с неудовольствием, но одергивать доморощенного Шаляпина не стал.
Спустились в ложбину, по дну которой текла речушка, спрятанная под дорогой в трубу, а когда вышли из нее, Кирилл услышал стук топоров и визг пилы. Через полсотни метров справа открылась вырубка и… работающие на ней люди под охраной автоматчиков в камуфляже.
— Наши, — с гордостью сказал Петров, и крикнул. — Эй, Гошка, всё нормально?
— Как в аптеке, — ответил один из автоматчиков. — А вы чего стреляли?
— Да по собакам, — сказал Василич. — Еще намучаемся мы с ними, вот увидишь.
Кирилла разговор не заинтересовал, он присмотрелся к тому, как идет работа. Двое мужчин средних лет, один пожилой, несколько молодых парней — все какие-то изможденные, очищали стволы от веток, распиливали на части и таскали обрубки бревен туда, где стояла пара садовых тачек.
Тут заготавливали дрова, причем дело было организовано серьезно.
— Это да, намучаемся. — Гошка вздохнул, повернулся туда, где вышла заминка с двуручной пилой. — Эй, чего заснули?
Вырубка осталась позади, слева потянулись «хрущобы» — район серых пятиэтажек, возведенных в шестидесятые. Справа когда-то находился такой же, но тут прошелся чудовищной силы пожар, так что остались только обгоревшие коробки.
Увидев такое, Толян даже слегка протрезвел.
— Это чего же такое делается, братцы? — забормотал он, не забывая икать. — Откудова все это?
Отвечать ему никто не стал.
Василич махнул рукой, окрикнул бойцов передового дозора, и они свернули с дороги, пошли напрямик через квартал. Кирилл увидел руины детского садика, сохранившуюся в удивительной целости школу, окруженную молодым и очень густым березняком.
Советскую площадь он узнал только благодаря тому, что уцелели флагштоки, на которых ранее болтались разноцветные знамена.
Сейчас их не было, и ржавые трубки поднимались из молодых деревьев. На одной торчало нечто похожее на мохнатую тыкву. Некогда аккуратные газоны покрывал кустарник, а на крыльце здания, где ранее помещалась администрация Советского района, стояли часовые — похоже, «майор», о котором упоминали бойцы, устроил себе резиденцию именно тут.
Кириллу доводилось бывать здесь как журналисту, и не один раз.
— Мать моя, — пробормотал Толян, сообразив, куда их ведут. — Ладно, хоть не в ментовку… ик!
Двери центрального входа уцелели, а вестибюль выглядел так, словно его вымыли только сегодня: пол блестел, а стены, хотя и обшарпанные, были лишены грязи. В воздухе витал запах какой-то химии, напоминавший о больнице.
— Петров, сбегай наверх, узнай, проснулся майор или нет, — распорядился Василич. — А мы подождем.
Время было еще раннее, по прикидкам Кирилла, подходило к семи, хотя точно сказать он не мог, поскольку не знал даже, какой сейчас месяц — судя по траве и листве, мог быть и конец мая, и начало августа.
Болтливый боец вернулся быстро, доложил, что «командир на месте, через час ждет».
Эти шестьдесят минут провели в вестибюле, сидя прямо на полу и наблюдая, как мимо ходят люди. Несколько раз прошагала вереница мужиков с ведрами. В здание — полными воды, обратно — с пустыми. Пробежала группа автоматчиков, похожих на Василича и его бойцов.
А затем тот в очередной раз глянул на часы, и скомандовал: «Поднимайся!»
На лестнице, ведущей на второй этаж, встретили группу женщин с тряпками и ведрами, и рядом с ними топтался охранник с автоматом. Одна из барышень, молодая, с рыжими, собранными в пучок волосами, метнула на Кирилла испуганный взгляд и тут же опустила голову.
У двери, где раньше сидел глава администрации, стояли еще двое часовых.
— Новеньких привели? — спросил один из них, огромный и круглолицый, со спокойными голубыми глазами.
— Точно, — кивнул Василич. — Так, заводите их…
И он толкнул дверь.
В кабинете обнаружился стол, а за ним сидел плотный невысокий человек с короткой стрижкой и бычьей шеей, облаченный в армейскую форму без знаков различия. Когда он поднял голову, Кирилл невольно вздрогнул под пронизывающим взглядом темных, очень маленьких глаз.
Толян в очередной раз икнул.
— Двое, — сказал майор, поднимаясь. — Кто такие? Где найдены? Кем были раньше?
Говорил он четко и отрывисто, и тон не оставлял сомнений: этот человек привык командовать, и не просто привык, а еще и любит это делать, получает удовольствие, «перемещая» других, как пешки.
— Начнем с тебя! — Хозяин кабинета ткнул толстым пальцем в грудь Толяна.
— Автомеханик я… в сервисе работал, в гаражах прятался, товарищ начальник, — забормотал тот, от страха перестав икать. — Боялся выйти, а сегодня стрельбу услышал и закричал… а это ваши оказались… не погубите, братцы, я…
— С ним ясно, — прервал его майор. — В бригаду к Сергееву, и следить, чтобы не пил.
— Ни в одном гла… — Толян осекся и гулко сглотнул.
Василич махнул рукой, один из бойцов вывел автомеханика за дверь, а хозяин кабинета перевел взгляд на Кирилла.
— Так, а тут что?
— Обнаружили его на Казанке, — сказал Василич. — Отбивался от каннибалов, мы их постреляли. Утверждает, что проснулся только сегодня и идет со стороны Кстово.
Майор нахмурился, во взгляде появилось недоверие.
— Не может такого быть, — проговорил он. — Сколько людей я видел, но все очнулись в одно время, менее семи суток назад.
— Может быть, вы мне дадите хоть слово сказать? — раздраженно бросил Кирилл. — Вы бы представились для начала! Кто вы и по какому праву здесь распоряжаетесь?
Хозяин кабинета заулыбался, показывая острые и белые зубы, почти такие же, как у убитой сегодня собаки.
— По праву того, кто обладает властью, — сказал он. — Зовут меня Артур Егорович Дериев, майор МВД, в данный момент — глава свободной коммуны, возникшей на территории Советского района города Нижнего Новгорода. А ты кто, молодой человек? И почему пытаешься ввести нас в заблуждение?
— Я не пытаюсь! — воскликнул Кирилл, вновь теряя терпение. — Я в самом деле очнулся несколько часов назад в своей машине, вокруг был свет, желтый, слепящий, и я пошел, чтобы из него выйти…
— О каком-то светящемся облаке на границе города за Печерами упоминали, — вставил Василич.
— Я не вру!
— Это не очевидно, вот так-то. — Голос Дериева не оставлял сомнений, что он не верит Кириллу. — Хотя значения особого не имеет… Вижу по лицу, что интеллигент, но все же спрошу. Что умеешь делать?
— Я журналист.
Майор и Василич обменялись понимающими усмешками.
— Паразиты нам в коммуне не нужны, — сказал Дериев, — а вот рабочие руки требуются как воздух, поэтому ты сейчас отправишься в бригаду Саленко, и там будешь…
— Никуда я не отправлюсь. — Кирилл прищурился. — Я вовсе не обязан вам подчиняться! У меня дочь на Автозаводе, ей три года, я должен узнать, что с ней! Ясно?
— Не обязан, но будешь. — Глаза майора сверкнули, ноздри слегка раздулись. — Заставим. Учти, что за время, прошедшее с момента пробуждения, твоя дочь либо погибла, либо оказалась в безопасном месте. Если вообще проснулась. Ты видел, сколько домов сгорело?
Кирилл смотрел на него, и боролся с собственным гневом — этот сукин сын, возомнивший себя черт знает кем, диктатор районного масштаба, не пускает его к Машеньке?
А Дериев распинался вовсю:
— Кроме того, сейчас не время для того, чтобы думать о личном. Цивилизация на краю гибели, надо объединять усилия, чтобы хоть как-то бороться с хаосом.
— Насрать мне на цивилизацию, я хочу найти свою дочь! — рявкнул Кирилл, делая шаг вперед.
Василич схватил его за предплечье, не давая двигаться дальше.
— А мне насрать на твои желания, вот так-то. — Дериев вновь улыбнулся, злобно и хищно. — На той территории, что находится под моим контролем, мои приказы всегда выполняются, а те, кто идет против…
В этот момент в голове у Кирилла то ли от злости, то ли от переживаний этого утра помутилось. Он вспомнил, что когда-то очень давно видел ночное, затянутое тучами небо, бьющую из него молнию, что поражает плоскую крышу, и вспыхивает огонь, расползается в стороны…
Сердце пронзила странная, холодная дрожь, и слова потекли с языка сами, без участия рассудка:
— Ты, мнящий в своей власти других, имеешь ли ты власть над собой и собственной жизнью? Ничто и никто не поможет тебе, когда пламя явится во мраке, и кров над твоей головой рухнет!
Майор приподнял брови, но когда заговорил, в голосе его не было ни удивления, ни гнева:
— А, еще один псих… Учти, нам безумцы без надобности, сейчас не время для глупой болтовни, мы должны сплотиться и выжить. Продолжишь нести ерунду — закончишь плохо. Заруби это себе на носу.
Кирилл недоуменно моргал, пытаясь осознать, что с ним произошло, и когда случилась эта гроза с пожаром, в прошлом году или пять лет тому назад… или вообще это картинка из детства?
Память буксовала, и от этого он чувствовал себя неуютно.
— Уводи, — приказал Дериев, — в бригаду Саленко.
Василич кивнул и практически потащил Кирилла за собой.
Выходя из кабинета, тот заметил удивленные глаза часовых, и понял, что они все слышали.
— Парочку ненормальных мы уже расстреляли, — сказал Василич буднично, когда они спускались по лестнице.
— Не сомневаюсь, — сказал Кирилл и сглотнул.
В вестибюле его передали под охрану двух бойцов, и те повели бывшего журналиста на улицу. Они пересекли площадь и по широкой лестнице поднялись к уцелевшему дому, серой пятиэтажке-хрущевке.
Если судить по сохранившимся вывескам, на первом этаже некогда располагалась аптека, и отделения сразу двух банков.
— Что, придется деньги считать? — спросил Кирилл, поняв, что его ведут к двери под надписью «Сбербанк».
— Ага! — Один из бойцов загоготал. — Они нынче даже на подтирку не годятся, скользкие слишком…
Здесь тоже стояли охранники, а внутри, в просторном зале, обнаружилось множество спавших на матрасах мужчин. От запаха потных тел, носков, грязной одежды и сероводорода у Кирилла зачесалось в носу, захотелось немедленно выскочить обратно на улицу.
— Тут будешь жить, — сказал веснушчатый рыжий охранник. — Матрас, одеяло к вечеру получишь, а сейчас тебе ложиться смысла нет — скоро побудка и завтрак… Вот бригадир ваш явится…
Бригадир не заставил себя ждать. Хлопнула дверь, и переступивший через порог малорослый и носатый мужичок гаркнул:
— Подъем, мать вашу! Разоспались, разодрать вас три раза!
Затем он глянул на Кирилла и поинтересовался:
— Новенький?
— Так точно, — ответил рыжий.
— В общем, слушай, — сказал бригадир, подойдя поближе. — Всё просто: ты делаешь то, что тебе говорят, за это получаешь еду и защиту. И все мы трудимся на благо коммуны ради сохранения цивилизации.
Нечто подобное могли начертать на своих знаменах и нацисты, и большевики, да и вообще представители любого тиранического режима — трудись и радуйся, а мы будем тебя кормить и охранять.
— Ясно, — сказал Кирилл, думая, что надолго он здесь не останется — сбежит при первой возможности.
Он должен найти Машеньку, убедиться, что с ней все в порядке.
— Это мы посмотрим. — Саленко поглядел недоверчиво и, отвернувшись, заорал: — Пошли! Шевелимся, шевелимся!
Спавшие поднимались, зевали и потягивались, некоторые бросали на бригадира злобные взгляды. Тут были исключительно мужчины — от уже окрепших подростков до еще сильных стариков, — но выглядели они грязными и заморенными.
— Всем оправиться! — продолжал командовать Саленко. — Сейчас привезут завтрак!
Оправляться полагалось у торца дома, там, где густо разрослась сирень, но пахло вовсе не цветами.
Дребезжа и лязгая, подкатила железная бочка на колесах, вроде тех, в которых раньше развозили квас, и к ней тут же выстроилась очередь. Кирилл замешкался, и оказался в самом ее конце. Уставился в затылок лысому дядьке в вылинявшей рубашке защитного цвета.
— Ты новый? — спросил дядька, обернувшись. — Меня Сашей зовут…
И он протянул мозолистую корявую ладонь.
— Откуда тебя взяли? — продолжил интересоваться новый знакомый. — С Печер? Ничего себе…
— А тебя? — спросил Кирилл.
— Так я тут рядом и жил, — Саша дернул головой, — в пятом доме по Васюнина. Поехал на работу, в троллейбус сел, но и остановки не проехал. Проснулся, а тут заросли, звери дикие рыщут, но не мне тебе рассказывать… — Он махнул рукой. — Первые дни вообще хреново было, едва собакам не попался, так что когда эти пришли, с автоматами, мы сами к ним кинулись… И вот, сюда угодили, в коммуну… Всё лучше, чем псов собой кормить, но как-то не так все равно.
Очередь двигалась быстро, и Кирилл уже видел, что каждому добравшемуся до бочки полагаются ложка, кружка воды и банка тушенки — с остатками краски, покрытая ржавчиной и грязью. Выдавала все это толстая женщина лет сорока, наряженная в халат, некогда бывший белым, а теперь серый. А рядом с ней торчал неизбежный боец в камуфляже.
— Это что, завтрак? — спросил бывший журналист, думая, почему он до сих пор не голоден.
Если и вправду пролежал в непонятном анабиозе много лет, должен быть истощен до предела… тело-то своего требует, и даже медведь в берлоге худеет, и это за какие-то месяцы!
И почему беззащитных людей не трогали звери? Те же собаки, например?
— Он самый, не боись. — Саша вздохнул. — В самую жару еще воды дадут, а потом ужин будет, и всё.
Подошла очередь, и они, получив свою порцию, устроились прямо на земле. Тушенка оказалась вполне съедобной, хоть и с каким-то странным привкусом, но Кирилл жевал без охоты, через силу.
— Ты жир не будешь доедать? — поинтересовался Саша, вылизавший свою банку до блеска. — Давай, я… Значит, ложку и кружку сдаешь обратно, а мусорная яма вон там выкопана.
Едва успел Кирилл сходить до нее, как напомнил о себе бригадир.
— Три минуты, и заканчиваем! — рявкнул он. — Затем все на построение!
Строились по росту, и Кирилл оказался где-то посредине — между совсем молодым парнем, на щеках которого багровели прыщи, и сонным здоровяком лет тридцати, тупо и монотонно моргавшим.
Саленко прошел вдоль ряда, пересчитывая людей, затем остановился и обвел их хмурым взглядом.
— В общем, так, — заявил он. — Настало время потрудиться на благо коммуны… Двигайте за мной!
— Эх, первая бригада обслуживания уже закончила, а мы только начинаем, — прошептал прыщавый, косясь в ту сторону, где двое мужиков впрягались в привязанные к бочке постромки.
Их повели прочь от площади, в ту сторону, откуда Кирилл сегодня пришел, но не через квартал, а по улице. Справа открылся овраг, заросший огромными старыми деревьями, и донеслось многоголосое птичье щебетание.
За годы, пока человек фактически отсутствовал в Нижнем, всякие живые твари размножились неимоверно, и поселились там, где давно не осмеливались появляться…
Неужели то же самое творится по всему миру, от Новой Земли до Антарктиды?
От этой мысли Кирилла пробрало холодком, но как следует задуматься не дал бригадир.
— За работу! — завопил он. — Инструменты на том же месте, где и вчера! Новенький, ты где?
Перед ними высилась груда руин, некогда бывшая кирпичной высоткой. Было видно, что ее понемногу разгребали. У фрагмента сохранившейся стены стояли ржавые ломы и лопаты, рядком выстроились садовые тачки, неожиданно ставшие главным средством транспортировки грузов.
Кирилла определили в десяток к усатому и бородатому Ахмеду, по виду — типичному ваххабиту с Кавказа. В этом же десятке оказался и лысый Саша.
— Не дрейфь, — сказал тот, хитро подмигивая. — Принцип тот же, что и раньше: бери больше, кидай дальше, пока летит — отдыхай, но особо не филонь, иначе десятник по морде съездит, а то и бригадир…
— А зачем мы это делаем? — Кирилл махнул рукой, обводя пейзаж, состоявший большей частью из зарослей и развалин. Чтобы разгрести всё, понадобятся тысячи людей и десятки экскаваторов.
— Говорят, майор что-то строить собрался, и ему стройматериалы нужны. — Саша понизил голос. — Всё, за дело, этот мелкий засранец к нам шагает, сейчас как заорет!
Лом оказался мало того, что тяжелым и грязным, так еще и скользким — так и норовил выскочить из ладоней, которые Кирилл ободрал в первые же мгновения. Он быстро вспотел и покрылся серо-рыжей кирпичной пылью.
Одни долбили ломами, другие таскали кирпичи к тачкам, бригадир и охранники прохаживались вокруг, наблюдая и за зарослями, и за работающими. Если бойцы с автоматами молчали, то Саленко время от времени начинал орать, а пару раз пускал в ход кулаки.
Сначала досталось одному из десятников, чьи люди работали слишком медленно, затем прыщавому парню. Он шлепнулся на землю, прикрывая нос, из которого потекла кровь, а бригадир завопил еще громче.
— И как вы это терпите? — спросил Кирилл, испытывая возмущение и бессильный гнев.
— А что делать? — Саша пожал плечами, а работавший рядом пожилой мужчина тяжело вздохнул.
— Напасть на них, вас же больше.
— Пытались уже, в другой бригаде… — безнадежно сказал пожилой. — Троих убили на месте, пятерых расстреляли вечером, собрав всех на это смотреть… У них есть оружие, они умеют с ним обращаться и готовы пустить его в ход. А мы не умеем и не можем.
— Бежать?
— Не дадут. Да и куда? — Саша поскреб голую макушку. — Там звери, и люди, что хуже зверей, каннибалы, мародеры. Я когда в первый день попытался жену найти, она в Кремле работает… работала, в администрации, едва не погиб. Вышел прямо к костру, а на нем человечину жарят… — Его передернуло.
— Чего стоим, да? — рядом объявился Ахмед, грязный и злой, как выбравшийся из-под земли демон.
«Ничего, меня этим не испугаешь, — подумал Кирилл, вновь замахиваясь ломом. — Сбегу, обязательно сбегу, пройду через все, чтобы только увидеть дочь, оказаться рядом с ней».
При мыслях о Машеньке кольнуло сердце. Кирилл вспомнил жену, какой она была на свадьбе, как они жили в небольшой, но уютной квартире, недолго, но мирно и счастливо…
От накатившей горечи заскрипел зубами, яростно врубился в огрызок стены.
Грохот, лязг и мат звучали не переставая, над руинами дома висело удушливое облако пыли. Солнце поднималось все выше, грело сильнее и сильнее, а небо оставалось чистым, точно вымытая сковородка.
И жарило так, будто сковородка эта стояла на сильном огне.
Когда тачки оказались нагружены, Саленко замахал руками, и два десятка мужчин покатили их прочь. С ними утопали два охранника, и рядом со «стройплощадкой» их осталось всего трое, да еще неизбежный бригадир.
Сбежать сейчас, рвануть в сторону оврага, вломиться в густые заросли, чтобы им пришлось стрелять наугад?
Нет, рано, он плохо знает этот район города и может прибежать в руки одному из майорских патрулей. Надо расспросить местных, что здесь и как, подготовить побег, тщательно все продумать.
Воду привезли, когда жара стала невыносимой, и после этого работникам позволили посидеть в тени.
— Фу-у-ух, хорошо, — сказал Саша, вытирая со лба пот.
— Да уж, бывало и хуже, — признал пожилой, откликавшийся на Аркадия Петровича и некогда бывший директором школы. — А скажите, Кирилл, как вы эту неделю выживали, в одиночку или в компании еще с кем-то?
— Я очнулся только сегодня, рано утром.
Саша выпучил глаза, а Аркадий Петрович покачал головой.
— Невозможно, — проговорил он. — Хотя то, что произошло с нами, со всем миром — невозможно.
— Вы мне не верите? — спросил Кирилл.
— Я о таких случаях больше не слышал, — дипломатично отозвался бывший директор. — Возможно, вы зачем-то сочиняете, а возможно, что и нет… При каких обстоятельствах это случилось?
— Там был свет, очень яркий… — Вспомнить первые мгновения после пробуждения оказалось сложно, потому что Кирилл неожиданно осознал: до них было что-то еще, какие-то смутные образы лежали между тем мгновением, когда он сидел за рулем, направляясь в Кстово, и тем, когда он очнулся за ним же, но уже в стоящей машине. — Золотой, словно живой… Это на Казанском шоссе, я тогда ничего не соображал, даже говорить не мог, попытался выйти, и…
— Так, хватит отдыхать! — разнесся мерзкий голос бригадира. — За работу!
— Он-то чего старается? — неприязненно буркнул Кирилл.
— Как чего? — Саша, слушавший с открытым ртом, хитро заулыбался. — У него и кормежка получше, и женщина наверняка есть, там же особая бригада, из молодых и красивых, для этого самого…
Но разговор пришлось закончить, поскольку Ахмед грозно зыркнул в их сторону.
Лом показался еще тяжелее, чем утром.
Кирилл снова быстро вспотел, рубашка, некогда белая, купленная в дорогом магазине, стала напоминать тряпку, которой мыли пол в дизентерийном бараке. Мозоли на ладонях сорвал, и по пальцам потекла кровь, а в мышцах спины и рук появилась дергающая боль.
От усталости в голове начало путаться, а в пустом брюхе горестно заныло.
Команда «Прекратить работу!» прозвучала в тот момент, когда он думал, что все, больше не выдержит.
— О, мой бог… — прошептал Кирилл, распрямляясь и чувствуя, как ноет поясница.
В той, прежней жизни, ему давно не доводилось столько пахать при помощи мускулов.
Работников выстроили, пересчитали и повели обратно к «казарме», расположенной в бывшем помещении банка. На ужин каждый получил аж по две кружки воды, по куску мяса и по несколько упаковок сухой лапши, которую пришлось жрать прямо так, словно чипсы.
— А что, помыться никак нельзя? — спросил Кирилл у Саши, неторопливо хрустевшего своей порцией.
— Душ обещали, — ответил тот. — Но пока не наладили, зато собачатина нынче удалась…
— Что? — Желудок Кирилла протестующе сжался.
— Собачье мясо, — невозмутимо разъяснил Саша. — Псов в городе полно, охотиться на них легче всего, а как еще такую прорву накормить? Что из жрачки не испортилось, то крысы поели… Видел, сколько их по развалинам шастает?
Ну да, за столько лет даже консервы придут в негодность, кроме той же тушенки. Хорошо хоть есть вода. Интересно, откуда ее возят? Не с Волги же?
— В частном секторе, за Советской, колонки есть работающие, — ответил на невысказанный вопрос Аркадий Петрович. — Я в первые дни работал в бригаде водовозов, это потом меня сюда перевели…
Солнце заходило, жара потихоньку спадала, усталые и грязные работники сидели и лежали на траве рядом с «казармой», и охранники не спешили загонять их внутрь. Бригадир отсутствовал, десятники без него вели себя как нормальные люди, и можно было расслабиться.
Неподалеку от Кирилла несколько мужиков уселись в кружок и достали пластиковые карты, еще двое притащили подгнившую шахматную доску, и вокруг образовалось кольцо из болельщиков. Аркадий Петрович принес книгу, толстую, в яркой обложке, с пожелтевшими от времени страницами.
— Надо читать, пока светло, — сказал он грустно. — Света нет, и неизвестно, будет ли.
Кирилл же лежал и наблюдал, что происходит вокруг, слушал разговоры.
Сменилась охрана, ушедшие с поста бойцы, смеясь и переговариваясь, отправились в ту сторону, где из зарослей поднималось здание районной администрации. Среди игроков в карты чуть не началась драка, двое вскочили, схватили друг друга за грудки, но пустить в ход кулаки не успели — рядом оказался парень в камуфляже.
— Эй-эй, осадить! — рявкнул он. — Цивилизация в опасности, а вы тут собачитесь! Кому охота разбитую морду — обращайтесь!
Поссорившиеся мужики, бросая друг на друга злобные взгляды, уселись на место, а Кирилл подумал: «Шустрые они, и с промытыми мозгами. Удрать будет непросто».
— Слушай, а матрас и одеяло мне когда дадут? — спросил он, повернувшись к Саше.
— А там их внутри полно, за загородкой, натаскали в первый день с запасом, так что не боись, — отозвался тот. — Да и те ребятишки, кого вчера расстреляли, своими не воспользуются больше, хе-хе.
— Расстреляли? За что?
— Ну, первый-то удрать попытался, но его поймали… а второй, Иван Захарьич, он к нам три дня назад прибился, старый уже был. — На лице Саши отразилась задумчивость, и он поскреб лысину. — Говорил много, такое, что не сразу и поймешь, но все бредятину. Про то, что небеса открылись, что он пророк времен последних, что за ним придет тот, кому он недостоин шнурки развязывать, и будет изменять мир не просто словом, а светом… Отвели его к майору, а тот решил, что болтливого безумца кормить смысла нет, его и грохнули, а голову, чтобы остальным неповадно было, на железку насадили… Видел, наверное?
— Нет… а, да… — Тут Кирилл понял, что за «мохнатая тыква» торчала на трубе перед районной администрацией.
Слова расстрелянного старика не шли из головы, они напомнили о тех временах, когда он работал над дипломной работой, посвященной учению гностиков — ушлых ребят, что в начале нашей эры пытались выстроить альтернативное христианство для немногих, но не выдержали конкуренции с обычным и сгинули.
Тогда он одолел не только те четыре евангелия, что включены в Библию, а еще и разные апокрифы: «Евангелие от Фомы», «Евангелие детства», «Апокалипсис Баруха», «Евангелие от Филиппа». В голове засели всякие архонты и эоны, Пронойя и Логос, Абраксас и распятый на кресте змей офитов.
В каком-то из тех сочинений и упоминалось «крещение светом», а про «завязывание обуви» вроде бы говорилось в Новом Завете…
— Пойдем, надо тебе показать, что и как, — заявил Саша, прерывая размышления Кирилла.
И они отправились в «казарму».
В одном из закутков, где раньше сидела операционистка, обнаружился склад матрасов, подушек и одеял, невероятно пыльных и грязных. Другой, где стояло несколько ржавых ведер, и немилосердно воняло, отвели под ночной туалет, и на столе у самого входа тут лежали спички и свечи, чтобы можно было пользоваться «заведением» во мраке.
— Если приспичит, сюда двигай, — сказал Саша. — Хотя если снаружи светло, то можешь и попроситься на улицу, парни обычно по-человечески относятся, им главное, чтобы ты не сбежал.
Выбранные матрас, одеяло и подушку вытащили на улицу и выколотили палкой. Едва успели это сделать, как старший охраны в очередной раз глянул на темнеющее небо и скомандовал:
— Давай внутрь, мужики, а то скоро стемнеет, загоняй вас потом.
Место Кириллу досталось у ближней к выходу стенки, рядом с окном и банкоматом, выглядевшим на диво хорошо. Улегся, думая, что будет плохо засыпать — из-за шума, духоты, непривычной обстановки, из-за того, что голова перегружена впечатлениями, но отрубился мгновенно.
Видел во сне Милу, в ее любимом красном платье, и слезы текли по ее лицу…
«Стой, родная!» — хотелось крикнуть ему, но он не мог, что-то давило на грудь, стягивало ее железными обручами, а жена удалялась, удалялась, пока не исчезла в сгустившейся дымке.
Затем мелькнуло личико дочери, желтые банты в волосах, и он проснулся.
В «казарме» царила полутьма, в окна протискивался слабый лунный свет, кто-то храпел, кто-то постанывал во тьме, у двери виднелся силуэт охранника, еще один, судя по звуку шагов и зевкам, прохаживался снаружи.
«Только сон, — подумал Кирилл. — Это был сон, и я их обоих не увижу… Нет, Машеньку увижу обязательно!»
Надо было последить, что делает охрана ночью, не позволяет ли себе расслабиться, но глаза закрывались сами… Он это обязательно сделает завтра, когда сможет одолеть проклятую сонливость…
Кирилл рухнул во тьму, на этот раз абсолютную, и увидел луну, огромную, полную, с серыми пятнами на серебристой «физиономии». Не успел изумиться, как ночное светило с ужасающим грохотом сорвалось со своего места, устремилось вниз, и разбилось на куски…
Непонятно почему, но это наполнило его диким ужасом.
Кирилл захотел проснуться, вынырнуть из этого кошмара, но обнаружил, что луна снова висит перед ним, но уже не монолитная, как ранее, а покрытая глубокими трещинами. Он открыл рот, собираясь закричать, но не смог — провалился в сон безо всяких видений.

Глава 2

Кусок асфальта пролетел над самой головой Васьки. Если бы немного ниже, то зацепил бы макушку.
— Бей уродов! — в ярости закричал он, и бросился вперед, размахивая дубиной.
Хлопнул травматический пистолет в руках Димана, бывшего работника какого-то ЧОПа, и один из врагов с воем покатился на земле. Второй оказался прямо перед Васькой, попытался ткнуть его лыжной палкой, но промахнулся и получил дубиной сначала по плечу, а затем и по башке.
Заорал и кинулся прочь, держась за окровавленную черепушку.
Новый кусок асфальта болезненно ткнулся в бок, и Васька с сердитым рычанием повернулся в ту сторону, откуда они летели. Обнаружил двух пацанов лет четырнадцати, засевших в густых зарослях у самой стены, и решительно двинулся к ним.
Мальчишки дружно побледнели, но не побежали, продолжили выдирать обломки раскрошившегося дорожного покрытия.
— Дрюня, помогай! — рявкнул Васька, увидев, что приятель, с которым вместе трудились грузчиками, расправился со своим противником. — Придавим гаденышей!
Дрюня, низкорослый, но могучий как слон, медленно повернулся и взмахнул большим топором.
— Удирают, сволочи! — бросил Диман.
Раздался дробный топот, возвестивший, что основные силы врага обратились в бегство. Пацаны, швырявшиеся кусками асфальта, замешкались на секунду, но затем тоже дунули прочь.
— Победа, в натуре, — сказал Васька. — Надо отметить!
Он вместе с Дрюней находился на складе торгового центра «Малиновая гряда», когда обоих вырубило. Проснулись они тоже одновременно и обнаружили, что все вокруг в пыли и грязи, света нет, а по ящикам лазают пищащие крысы.
Выбравшись в торговый зал, наткнулись на испуганных продавщиц и покупателей.
Снаружи тоже творилось хрен знает что: непонятно откуда взявшиеся заросли там, где недавно лежали улицы, горелый остов на месте ближайшего дома, проржавевшие автомобили и тишина, почти невозможная в большом городе.
«Никуда мы не пойдем, — сказал Васька, когда люди начали разбредаться из магазина — по домам, узнать, что с родными и близкими, — тут и хавка, и бухло, и крыша над головой целая, а там не пойми чего».
О жене, толстой Зинке, он не беспокоился — если захочет, она его и под землей отыщет. Дрюне тоже не о ком было напрягаться — не о глухой же старухе матери, что со дня на день отправится на кладбище?
И они остались, решив, что «Малиновая гряда» теперь их, и что надо наводить тут свой порядок. Быстро поняли: годных в дело продуктов осталось не так много — что не испортилось, то сожрали крысы, но зато крепкие напитки уцелели, даже дорогие, о которых простые грузчики раньше не могли и мечтать.
В первый же день они напились, как свиньи. Дрюня залез на крышу магазина и блевал оттуда.
А во второй — с самого утра пришлось отгонять первых непрошенных гостей, решивших поживиться чем-нибудь в «Малиновой гряде»: пару тощих дамочек, притащивших с собой детей. Днем — встречать вторую «делегацию», на этот раз из троих мужиков, и пускать в ход кулаки.
К ним прибился Диман со своей «травматикой», еще несколько нормальных пацанов, вернулись четыре продавщицы. И они понемногу обустроились — приспособились ловить крыс, жарить их на костре, выставлять стражу, чтобы никто из чужаков не сунулся в их владения.
Что именно произошло с миром, Васька не знал, да его это и мало интересовало.
Он хотел просто быть сытым, каждый день пить и трахаться, и чтобы всякие уроды не мешали жить.
— Отметим, зуб даю, — сказал Диман. — Но чо-то их много набежало.
Сегодняшнее нападение, а сидели они в «Малиновой гряде» уже семь дней, и вправду оказалось самым опасным: их выманили из магазина на молодую, красивую девку и попытались завести в засаду. Да только переоценили свои силы и теперь удирали, оставив парочку трупов — одного зарубил Дрюня мясницким топором, другой получил от Михалыча с его пожарным багром.
— Ну и чо? — спросил Васька.
— А то, что скоро с огнестрелом кто-нибудь явится. — Диман убрал пистолет в кобуру. — Чо тогда?
— Вот явятся, тогда и решим, — пробормотал Васька с неудовольствием.
Думать он не особенно любил, особенно о том, что в данный момент его не трогало.
На пороге их встретила Катька из кондитерского, мрачная и деловитая.
— Что, кобелины? — спросила она, прожигая Ваську взглядом. — За сучкой побежали и едва не попались?
— Да ладно тебе, — сказал он. — Обед готов, что ли?
Пять дней назад он взял Катьку себе, решив, что такая баба как раз по нему — фигуристая, шустрая и языкатая. Но пожалел об этом уже раз десять — продавщица, раньше строившая ему глазки из-за прилавка с тортами, оказалась склочной и не особенно ловкой в постели.
— А ты его заработал? — спросила она.
— Ой, получишь ты у меня, — предупредил Васька, начиная звереть. — Иди уже! Петька, всё спокойно?
Оставленный дозорным на крыше парень ответил:
— Чисто.
— Ну, тогда мы внутрь, выпьем по маленькой за победу, закусим…
Едва зашли в «Малиновую гряду», как Михалыч отставил багор и поспешил к бывшей церковной лавке. Там он с помощью уцелевших икон соорудил что-то вроде крохотной церквушки и трижды в день ходил молиться.
— Опять бормотать пошел, — злобно сказал Диман. — И чо, помог ему его Христос, когда все это случилось?
У Михалыча, как все знали, в сгоревшем доме на Лебедева осталась жена и двое детей. Сам он выжил только потому, что пошел на работу и успел выйти из подъезда.
— Ага, — кивнул Дрюня.
Его старуха до тех пор, пока окончательно не оглохла и не тронулась крышей, в церковь ходила, посты соблюдала и сыну вместе с Васькой пыталась на уши лапшу вешать, что, мол, пить не надо, и воровать — грех. Да вот только ничего не говорила насчет того, что подобная ерунда произойдет, да и вряд ли о том какие попы предупреждали.
— Эй, Машка, ранеными займись! — велел Васька. — И пошустрее!
Пострадали в схватке четверо, причем Рафику досталось здорово: ему распороли бок, но не зря у них есть настоящая медсестра, а у нее в загашнике имеется кое-что не испортившееся в магазинной аптеке.
— Сейчас иду! — отозвалась Машка и, подобрав толстый зад, зашагала к мужчинам.
В «Малиновой гряде» воняло крысиным дерьмом и гарью, печка, сооруженная в первые дни, чтобы готовить еду, нещадно дымила, но все же это был их дом, и Васька подозревал, что другого в ближайшее время не будет.
— А ты за бухлом, — велел он, повернувшись к Дрюне. — Конины возьми армянской.
Победа в любом случае есть победа, и ее нужно отметить как следует.

* * *

Крик «Подъем!» ворвался в уши, точно отряд разнузданной солдатни — в женский монастырь. Кирилл заворочался, пытаясь разлепить глаза, и тут же получил чувствительный тычок в бок.
Вскинувшись, обнаружил над собой охранника со злобной ухмылкой на небритой физиономии.
— Чего дрыхнешь? — спросил тот. — Вставай, а то без завтрака останешься.
Кирилл проглотил рвущиеся с языка ругательства и откинул одеяло.
Выспавшимся он себя не чувствовал, тело жаждало отдыха, мускулы ныли, ломило спину. В тяжелой голове роились ошметки снов — и того, где видел жену с дочерью, и с упавшей луной. От последнего сохранился не сам пережитый ужас, а некое его послевкусие.
Этим утром все было так же, как и предыдущим: бочка с водой, тушенка, построение, орущий бригадир.
Пригнали их к тому же самому дому, и Кирилл взял, похоже, тот лом, которым орудовал вчера. Едва успевшие поджить мозоли содрал вновь, но когда попробовал беречь руки, махать железкой не так споро, рядом немедленно возник угрюмый Ахмед со сжатыми кулаками…
Жара сегодня была еще сильнее, и работавшие с ненавистью поглядывали в пышущее зноем небо. Многие снимали майки и рубашки, наматывали на головы, чтобы защититься от злого солнца. Кирпичная пыль казалась еще более едкой и ядовитой.
— Фу, неужели так и будем до конца дней горбатиться на товарища майора? — спросил Кирилл, когда пришло время перерыва, и они устроились в теньке.
— Не боись, будем, — грустно сказал Саша. — Даже когда он весь город под себя подгребет, ну, то, что от него осталось, работники по-прежнему будут нужны, ну, не работники, — он оглянулся и понизил голос, — рабы.
— Не может быть, — возразил подсевший к ним щуплый мужичок по имени Илья. — Должна же быть какая-то власть, что призовет Дериева к порядку, мэр там, или президент с премьером.
— Вы в это верите? — спросил Аркадий Петрович.
— Ну, хм… — Илья почесал щеку, сморщил неширокий лоб. — Черт его знает. По мне, что раньше все на нас ездили, что и сейчас ездят. А хуже всего — курева не осталось. Так хочется сигареткой затянуться!
Донесся треск очереди, и все трое глянули туда, где один из охранников, встав на колено, палил из автомата.
— Собаки? — спросил Илья, вглядываясь в мелькающие среди зелени силуэты зверей.
— Нет, волки, — покачал головой Саша. — Но тоже жрать хотят.
— Нет хуже хищника, чем тот, что воспитан между людьми, — сказал Кирилл задумчиво.
— Вы это к чему? — настороженно спросил Аркадий Петрович.
— Да так просто, подумалось… Собак мы кормили-кормили, выводили-выводили, а теперь они на нас охотятся. И где благодарность? Хотя благодарность бывает только на небесах, а не здесь, на земле.
Кирилл и сам не понял, чего его понесло, но увидел изумление на лицах товарищей и осадил себя. На его счастье, подал голос бригадир. Пришлось браться за лопаты, ломы и рукояти тачек.
Работать в этот день закончили вроде бы пораньше, чем вчера — солнце, по крайней мере, висело куда выше.
— Чего это вдруг? — поинтересовался Кирилл, когда их выстроили колонной и повели в сторону площади Советской.
— Увидите, — отозвался Аркадий Петрович.
Там, где обычно поворачивали к «казарме», направились в другую сторону, к районной администрации. Стало ясно, что голову безумного «пророка» с флагштока сняли, на крыльце стоит майор в окружении свиты, а на очищенном от зарослей участке перед ним выстроены другие бригады.
Тут было, по прикидкам Кирилла, около тысячи человек: мужчины и женщины, и даже дети.
— Неужели это все, кто выжил в окрестностях? — прошептал он, думая, сколько человек раньше обитало в той части Советского района, что нынче находится под контролем Дериева.
— Ох ты, ёлки-палки, бабы, честное слово! — проговорил Саша, жадно таращась в ту сторону, где стояли женщины. — Я бы сейчас палку-то любой бы кинул, а уж у них как зудит, так и представить это невозможно!
— Отставить разговоры, — оглянулся Саленко. — Кто заболтается, получит в морду!
Несмотря на малый рост и хилое вроде бы сложение, он пускал кулаки в ход охотно и умело. От его ударов падали куда более крупные мужики, и вовсе не потому, что не желали устоять на ногах.
Их бригада оказалась крайней слева, а в соседней Кирилл обнаружил «гаражного сидельца» Толяна — такого же небритого и грязного, но трезвого. Тот, увидев знакомого, радостно заухмылялся и подмигнул, но рта не открыл: видимо и им запретили разговаривать.
— Слушайте меня! — воскликнул Дериев, подняв руку.
Наступила тишина, охранники, стоявшие со всех сторон, злобно впились взглядами в толпу, выискивая того, кто осмелится нарушить приказ — откроет рот или иным образом помешает речи майора.
— Мы вместе работаем на благо коммуны, на возрождение цивилизации, — продолжил Дериев. — Наша задача — восстановить нормальную жизнь в родном городе. Для этого нужны порядок и дисциплина.
Его выступление Кирилл мог пересказать, еще не выслушав — он сам писал нечто подобное, когда окончил университет и подрабатывал спичрайтером сразу у двух охотников до депутатского кресла. Избитые фразы, общие места, банальности, пересыпанные бесконечными «вот так-то», и всё только для того, чтобы оболванить тех, кто вынужден слушать.
Интересно было лишь то, что говорить Дериев не умел, хотя пыжился изо всех сил.
Он сотрясал воздух фразами, рубил его ладонью, свирепо нагибал голову и напоминал барана, увидевшего новые ворота.
— Так что терпите и работайте, — сказал майор в завершение. — А теперь — разойтись.
Новый взмах руки — и бригадиры повели подопечных в стороны.
— И к чему это было? — задумчиво протянул Аркадий Петрович, когда стало ясно, что запрет на разговоры перестал действовать. — Неужели он верит, что от его речей кому-то будет легче?
— Любая власть нуждается в манифестациях, в том, чтобы порождать веру в себя, — сказал Кирилл. — Одного насилия мало. Чтобы удержать народ в подчинении, нужны еще слова и пусть небольшой, нечасто пускаемый в ход, но все же — сладкий пряник.
— А к бабам так и не пустили, — грустно вздохнул Саша.
На ужин к еде им выдали по бутылке водки на двоих — вроде бы немного, но захмелевших после такой дозы оказалось достаточно. Кое-кто принялся петь, начались разговоры из разряда «Ты меня уважаешь?» и, наконец, охране пришлось вмешаться, чтобы предотвратить драку.
Кирилл лишь отхлебнул спиртного, остатки отдал товарищам по десятку и оказался одним из немногих, кто следующим утром встал без похмелья. Но это его вовсе не обрадовало, как и то, что на этот раз не увидел никаких кошмаров — вновь заснул мгновенно и не смог понаблюдать за охранниками. А ведь собирался.
— Что они нам дали такое? — Саша морщился и ощупывал перекошенную физиономию. — Раньше я бутылку в одно жало — и ничего. А тут какие-то жалкие граммов триста, и башка раскалывается.
— А меня, кажется, сейчас вырвет, — слабым голосом сообщил Аркадий Петрович.
Кирилл подумал, что водка, неведомо сколько лет проведшая в бутылках, хоть не испортилась и не потеряла крепость, могла стать ядовитой, но говорить ничего не стал. От слов никому лучше не станет, а самому умному могут и в бубен настучать — эту истину он постиг еще в детском доме.
Завтрак одолели считанные единицы, но тушенку все остальные попрятали — похмелье является и исчезает, а есть хочется каждый день.
Работали довольно вяло, но бригадир почти не орал и не раздавал зуботычин. То ли понимал, что подгонять людей, находящихся в таком состоянии, бесполезно, то ли сам вчера перебрал и был не в форме.
В «обеденный» перерыв привели новенького — долговязого и белобрысого, с клочковатой бородкой цвета спелой ржи.
— Э, привет, — сказал он, когда сопровождавший его охранник ушел.
— Привет, — отозвался Саша. — Откуда будешь?
— Из Печер я, — ответил белобрысый, ошеломленно моргая. — Егором зовут… Из группы Толика.
— Теперь ты из коммуны майора Дериева, — усмехнулся Саша. — Что, бойцы наши тебя поймали?
Ответить новенький не успел: завопил Саленко, и пришлось браться за работу.
Как следует познакомились с Егором уже вечером, после ужина, когда жара немного спала, и на небе объявились облака. Выяснилось, что он бывший бизнесмен, жил в коттедже на улице Нижнепечерской, а в руки одному из патрулей угодил, отправившись к реке за рыбой.
— Раньше эту речку Срачкой звали, — говорил он, почесывая затылок. — Теперь туда удочку закидываешь, и плотва сама на крючок лезет — вот чудеса… А жена и дети у меня пропали. В то утро она их к аллергологу повезла, на Ильинку, и вот… А ваши как на меня накинутся!
Егор переходил от темы к теме внезапно, видно было, что он так и не оправился до конца от шока, испытанного девять дней назад.
— Ничего, есть шанс, что ваши родные живы, — сказал Аркадий Петрович.
При слове «родные» Кирилл вспомнил Машеньку, улыбку на ее личике, то, как она шепчет «папа» и прижимается к нему.
Нет, что-то он загостился тут, пора бежать, сегодня ночью или завтра.
Он расспросил Сашу и Аркадия Петровича, и теперь хорошо представлял, как ему двигаться, чтобы поскорее уйти с территории коммуны и добраться до Молитовского или Мызинского моста. Выяснил, что в ночном туалете решетка на одном из окон отошла, и там можно вылезти наружу.
Осталось лишь решить, как отвлечь охрану, чтобы она не услышала неизбежного шума, и не кинулась следом. Ведь как бы шустро ты ни бегал, пуля все равно летает быстрее.
— Есть, конечно… — кивнул Егор. — Но только где? А еще наши видели Сына зари, как он из света явился…
— Это еще что такое? — заинтересовался Саша.
— Да там, на Казанском шоссе есть место, где желтое сияние все время… — Белобрысый неопределенно помахал рукой. — Петя с Лизой поутру отправились на охоту в ту сторону, и увидели, как из него человек вышел, а он и сказал «змея тебя ждет». Петька через полчаса на гадюку наступил, она и цапнула его, еле откачали… А он сказал, что выбрался прямиком из рассвета, поэтому мы его и прозвали «Сын зари».
Саша захохотал, да так, что упал на спину и задрыгал ногами. Илья захихикал. Даже на лице Аркадия Петровича появилась улыбка, и только Кирилл остался серьезным. Он вспомнил свою встречу с мужчиной и женщиной, и в голове явилась картинка того, как тот наступит на змею…
Неужели Егор говорит о нем?
— Чего ржете? — спросил белобрысый, моргая на этот раз обиженно. — Так и было!
— Конечно, — проговорил Саша. — Пророки бродят толпами и предрекают мор, глад и понос. Вон у нас один тоже был, Иван Захарьич, так его расстреляли, а голову на трубу насадили. Если этот твой Сын зари к нам явится, майор и его к стенке поставит, и никакой рассвет ему не поможет.
Кирилл похолодел. А если его узнают? Если поймут, что Егор говорит о нем?
Обычный, банальный страх оттенило сосущее душу беспокойство — откуда он сам-то узнал, что незнакомого мужчину укусит змея? Откуда к нему пришла та картинка? И если уж быть честным, то и вторая, которую увидел в кабинете Дериева — с горящей крышей.
Нет, это всего лишь дурацкое совпадение, надо про него забыть. Выкинуть из головы!
— Ха, чего ему здесь делать? — обидчиво спросил Егор. — Сын зари знает обо всем, что происходит вокруг, и пойдет туда, где безопасно, где его станут слушать, а не сюда, где…
— Эй, чего это ты болтаешь? — спросил подошедший охранник, большой и голубоглазый, тот самый, что два дня назад стоял на посту у майорского кабинета. — Или проповедуешь? Нам велено всяких, кто пропаганду разводит, к командиру отводить.
— Нет, просто так рассказываю. — Егор поспешно отвел взгляд.
— А, ну тогда да… — И охранник, подозрительно глянув почему-то на Кирилла, отошел.
А у бывшего журналиста отлегло от сердца. Нет, вряд ли кто заподозрит, что он, ничем не примечательный человек, «родившийся из рассвета» — Сын зари. Нет, надо успокоиться, забыть о том эпизоде, и еще раз хорошенько продумать, как отсюда удрать.
Солнце село в тучи. Когда работников загнали в «казарму», с запада прикатился грохочущий раскат.
— Гроза будет, — сказал Саша, укладываясь на матрас.
— Да, чудеса на виражах, — отозвался Кирилл, а сам подумал: «Вот он, шанс! И надо им воспользоваться. Главное — не заснуть».
Захрапел Егор, засвистел носом грозный десятник Ахмед, а Кирилл все лежал и время от времени щипал себя за руку. Устал за день неимоверно, веки закрывались сами, и тело полнила дремотная тяжесть, но поддаваться ей было нельзя, ни в коем случае. Нужно было потерпеть!
Грохотало ближе и ближе, порывами налетал ветер.
Сверкнула первая молния, за ней вторая. Не дожидаясь, когда хлынет дождь, а охранники зайдут внутрь, Кирилл поднялся. Стараясь ступать бесшумно, прошел в туалет и остановился у окна, мечтая только об одном: чтобы в ближайшие полчаса сюда никто не заглянул.
Громыхнуло вновь, да так, что дом содрогнулся. Снаружи полило — потоки воды хлестнули по стеклу, донеслось бульканье и щелчки, с которыми падающие капли молотили по земле и листьям.
— Давай, — прошептал Кирилл и потянул за задвижку.
Та подалась с трудом. Проржавевший стержень неохотно выходил из паза, приходилось дергать его туда-сюда, стараясь не очень шуметь. Помогал гром, за раскатами которого никто бы не услышал и вопля, мешали молнии, чей свет ослеплял, болезненно бил по глазам.
Справившись с одной задвижкой, Кирилл взялся за вторую, но эта пошла легче, и вскоре окно распахнулось. В лицо Кириллу ударил порыв сырого, холодного ветра, капли забарабанили по подоконнику.
Очередная молния вынудила зажмуриться, и в этот самый момент он услышал встревоженные голоса.
Похоже, охрана обратила внимание, что его место пустует слишком долго. Вот-вот кто-нибудь явится проверить, что тут творится, а значит — надо действовать не просто быстро, а очень быстро.
Рвануть раму на себя, перекинуть ногу…
Навалиться на решетку изо всех сил, не обращая внимания на скрежет…
Протиснуться в образовавшуюся щель…
Кирилл осознал, что не может двинуться, что застрял, как попавшая в ловушку мышь, что дождь лупит по левому плечу и голове, а острые железные прутья цепляются за бок.
Дружный вопль, донесшийся из «казармы», заставил его вздрогнуть.
«Да что же там творится?» — подумал Кирилл, уперся руками и рванулся изо всех сил.
Затрещала ткань, конец одного из прутьев проехался по предплечью, оставив длинную царапину. Зато удалось протиснуться! Он шлепнулся на землю, оказавшись по другую сторону решетки. На свободе!
Вскочив на ноги, Кирилл увидел в свете очередной молнии, что дверь туалета открыта, а внутрь заглядывает тот же громадный охранник.
— Что за… — скорее не услышал, а прочитал по губам Кирилл и, не дожидаясь продолжения, рванул прочь.
По лицу ударили сырые ветки, под ногами зачавкала грязь.
Он тут же свернул за деревья, не давая охраннику прицелиться и заодно уходя в сторону от дома. Пронесся мимо ржавых мусорных баков и едва не поскользнулся на сырой траве, с трудом удержал равновесие.
Накатил страх. Вот, сейчас ударит выстрел, и пуля вонзится в спину, пробьет легкое или почку… Кирилл усилием воли отогнал пугающие мысли, напомнил себе, что из автомата Калашникова в таких условиях непросто выстрелить прицельно.
Он попытался ускориться, едва не врезался в дерево и вновь сбавил ход.
В промежутках между вспышками молний вокруг царила кромешная тьма, наполненная журчанием, хлюпаньем, шорохами. Каждая вспышка позволяла видеть сплетение ветвей, остатки асфальтовой дорожки под ногами, капли на листьях, но ничуть не помогала ориентироваться.
Кирилл вроде бы представлял, где находится, и куда ему надо идти, но не был уверен, что двигается в нужном направлении. Через каждые несколько шагов он притормаживал и прислушивался, пытаясь понять — есть ли погоня? И, если есть, насколько близко?
Но дождь и ветер не позволяли расслышать ничего, а гром и вовсе словно набивал уши колючей ватой.
Споткнувшись о твердое, Кирилл упал и обнаружил, что под руками — куски строительного мусора. Новая молния позволила разглядеть, что впереди высится груда развалин, некогда бывшая домом.
«Заблудился, — мелькнула мысль. — Надо обходить».
Он собирался выйти туда, где раньше проходила улица Ванеева, перебраться за нее, и через частный сектор добраться до проспекта Гагарина. Туда, если верить болтовне охранников, патрули коммуны еще не добирались, только готовился разведывательный отряд…
Но из-за тьмы и панического бегства Кирилл слишком сильно забрал вправо и оказался в самом центре жилого микрорайона.
— Так, надо разобраться, — пробормотал Кирилл, останавливаясь и пытаясь оглядеться.
Гроза потихоньку слабела, гром рокотал не так оглушительно, молнии вспыхивали менее ярко, и даже дождь вроде бы слабел, но тьма и не думала рассеиваться.
Единственное, что оставалось — двигаться почти наугад.
На первом же шаге Кирилл вступил в лужу. Хотя… чего уж тут! И так был мокрым с ног до головы.
В кустах неподалеку кто-то зафыркал, зарычал, шелестя ветвями. Кирилл обмер, готовясь к тому, что из мрака вот-вот вылетит хищник, острые зубы вонзятся в шею…
Но ничего не произошло. Ни рык, ни шелест не повторились.
Кирилл зашагал дальше, выставив руку и ощупывая землю перед собой ногой. Наткнувшись на дом, на этот раз целый, подумал, не зайти ли ему внутрь, немного обсохнуть? Но быстро отогнал эту мысль. Нет, надо уйти как можно дальше.
В том, что будет погоня, он не сомневался — Дериев не потерпит, чтобы кто-то удрал из его коммуны.
— Чтоб тебя понос пробил, — буркнул Кирилл, вспоминая майора.
Дождь закончился. Кирилл начал мерзнуть: мокрая одежда не держала тепло, и холод пробирал до костей — так, что трясло все тело, и время от времени начинали стучать зубы.
Он обошел еще один дом, наткнулся на остатки металлической ограды в густых зарослях. То ли школьной, то ли детсадовской. Огибая ее, ободрал руки о колючие ветки, а когда и эта неприятность осталась позади, сообразил, что тьма уже вроде бы не такая густая…
Облака расползлись, проглянули звезды и висящая в зените луна — круглая, словно блин.
Кирилл приободрился, вздохнул с облегчением, но тут же насторожился. Ему показалось, что рядом прошелестели легкие, едва слышные шаги.
Обернулся.
Увидел массивную тень…
Прежде чем Кирилл успел хоть что-то сделать, сильная ладонь зажала рот. Он дернулся.
— Не шуми, иначе услышат, — шепнул кто-то в ухо знакомым вроде бы голосом.
А затем его подхватили и потащили с такой легкостью, словно не было в Кирилле семидесяти с лишним килограммов.
Тот, кто его нес, обладал медвежьей силой.
Прошуршала под ногами незнакомца трава, хлестнула по боку ветка, и они оказались на территории детского садика, под прикрытием не развалившейся до конца веранды. Могучие руки разжались. Кирилл смог оглянуться и увидеть, кто перед ним.
— Ты?
В двух шагах от него стоял охранник великанского роста, три дня назад дежуривший у кабинета майора, а сегодня вмешавшийся в разговор. Круглое лицо охранника выглядело настороженным и задумчивым.
— Как ты меня нашел? — спросил Кирилл, соображая, что делать.
Броситься на этого здоровяка с голыми руками? Глупо.
Попытаться убежать? Бесполезно.
Может быть, договориться? Ведь не зря тот не стал избивать и вязать беглеца, едва обнаружив его?..
— Найти человека по следу просто, — проговорил охранник. — А убить еще проще.
Кирилл отступил на шаг. Что этому сумасшедшему нужно от него? Почему он один? Где другие вояки?
— Неужели ты тот, о ком говорил Иван Захарьич? — спросил великан, напряженно всматриваясь в лицо бывшего журналиста. — Тот, это, как бы кто придет после него, явится из света и словом истинным спасет мир, так страшно изменившийся?
— Яэээхх? — звуки застряли у Кирилла в горле. Вышло нечто вроде сдавленного кудахтанья.
— Ты ли тот, кому открыты судьбы живущих? — продолжал допытываться охранник.
— С чего ты взял? — выдавил наконец Кирилл.
— Ты пообещал майору огонь и рухнувшую кровлю, я слышал. — В словах великана послышалось благоговение. — А сегодня мы видели, как молния ударила в крышу администрации, где Дериев живет на верхнем этаже. Начался пожар, а затем там что-то еще и обрушилось…
Не может быть… То «воспоминание», явившееся непонятно откуда, оказалось кусочком будущего? Как и тот эпизод, где переступившего через поваленный ствол мужчину укусила змея?
Кирилл попытался скрыть, насколько он удивлен и ошарашен. Похоже, это шанс, и за него надо хвататься.
— Да, я и в самом деле явился из света, — сказал он, — оттуда, где прошлое смешано с будущим.
— Тогда позволь мне тебя сопровождать! — Охранник шагнул вперед, схватил Кирилла за предплечье с такой силой, что руку свело. — Я сбежал. Это, как бы сказал, что ты удрал в другую сторону… А сам пошел следом, чтобы помочь тебе! Меня Серегой зовут.
— Ну, да. — Кирилл попытался вырвать руку. — Отпусти!
— Конечно. — Великан ослабил хватку, и на лице его появилась заискивающая улыбка. — Надо уходить, пока они не добрались сюда, а они скоро доберутся. Лысый — следопыт не из последних.
И в подтверждение его слов издалека донеслись злые голоса.
Пока разговаривали, луна спряталась в тучах, и вновь стало темно, как у крота в брюхе, но Серегу это, похоже, не смущало.
— Давай за мной, — позвал он. — Что скажу, делай. Ладно?
— Хорошо, — согласился Кирилл.
В ситуации, когда уходишь от опасности, лучше довериться тому, кто с этой опасностью знаком.
Они выбрались с территории детского садика и двинулись вдоль его ограды, пригибаясь и через каждые несколько метров останавливаясь. Затем великан шепнул «бегом!», и они побежали, скользя на мокрой траве и шлепая по лужам — точнее, это Кирилл скользил и шлепал, Серега же, несмотря на свои габариты, двигался легко, даже ветки вроде бы не задевал. При этом успевал оглядываться и подсказывать спутнику, где выбоина, а где упавшее дерево.
Схоронились в очередных развалинах. Кирилл вновь начал мерзнуть. Накатила дремота, тело вспомнило, что не так давно хотело спать, и только холод помешал закемарить прямо тут.
— Давай дальше, — вскоре велел Серега.
Они вновь побежали через сырой мрак.
Несколько раз меняли направление, какое-то время просидели в густых зарослях боярышника, где шипы торчали, как казалось, со всех сторон. Двигались перебежками, выжидая моменты, когда луна спрячется в облака и станет немного темнее. Преследователей не видели, но слышали. А единожды те прошли совсем рядом.
Кирилл утомился до такой степени, что перестал что-либо соображать — лишь тупо выполнял приказы.
— Кажется, оторвались, — сказал Серега, когда они в очередной раз остановились. — Утро скоро.
Луна и вправду скрылась за деревьями, ушла к западу, а на востоке начало брезжить что-то похожее на рассвет. Поднялся туман, клочковатый и белый, и его клубы поплыли между стволами, превращая мир в подобие исполинского аквариума, куда плеснули молока.
— Мне на Автозавод нужно, — проговорил Кирилл, с трудом шевеля губами.
— И туда дойдем, но попозже. Сначала с нашей территории уйти надо. — Серега поднялся. — Через Сусловой переберемся, там в какой дыре схоронимся, выждем…
Они шли немного не в ту сторону, куда планировал Кирилл, но главное — шли. И в случае встречи с бойцами коммуны он теперь мог рассчитывать на автомат в руках бывшего охранника.
Неужто тот и вправду поверил казненному «пророку», а теперь еще и ему?
Но другого объяснения происходящему не было.
Прошли между двумя пятиэтажками, что выглядели сравнительно целыми, и выбрались на обочину. На другой стороне улицы из зарослей поднималось небольшое вычурное здание с надписью «Визард» наверху. Дальше из тумана торчали серые глыбы высоток.
— Мы… — договорить Серега не успел.
Грохнул выстрел, за ним раскатилась очередь.
Пули засвистели вокруг, завизжали, рикошетя от стены дома. Бок Кирилла рвануло болью. На миг он задохнулся, но послушно побежал вперед, поскольку услышал команду «За мной!».
Боль была не особенно сильной, но дергающей. Вдобавок земля под ногами качалась.
— Давай-давай! — Серега на миг обернулся. Автомат в его ручищах плевался огнем. — Ранен, что ли? Вот рога и копыта! Потерпи чуток, еще немного! Вперед!
Кирилл кивнул и побежал быстрее.
Еще несколько пуль свистнули над головой. Затем они с Серегой врубились в молодые березки, по лицу хлестнули ветки.
Несколько раз они свернули, не сбавляя темпа, а затем взбежали по короткой лестнице и очутились в темном сыром подъезде.
— Уф, ну и побегали, — выдохнул Серега. — Здесь вроде не должны найти. Место неприметное.
Кирилл скосил глаза и вздрогнул, обнаружив на рубахе алое пятно.
— Давай, рану гляну. Да садись ты, не стой!
Кирилл опустился на грязную ступеньку и отвернулся, чтобы не видеть, что сотворила пуля с его плотью. На миг стало дурно, голова закружилась, но он сумел взять себя в руки, и Серега ничего не заметил.
— Царапина, — пробурчал он, осматривая бок Кирилла. — Ничего жизненно важного не задела.
— А что задела?
— Кожу и мясо, — отозвался великан. — Сейчас бинт наложу. И поесть надо.
Повязку он сделал умело, видно было, что занимается этим не первый раз. Вытащил из рюкзака две банки тушенки.
— Бери-бери, — сказал Серега, увидев, что Кирилл собирается отказаться. — Есть надо, иначе сил не будет, идти не сможешь. И бежать тоже, когда придется. А долго мы тут не просидим.
Мясо в банке ничем не отличалось от того, каким кормили работников из бригады Саленко. Похоже, майор своих бойцов деликатесами не баловал, или просто не было в новом мире этих деликатесов.
Что-то уничтожило время, остальное сожрали звери, грызуны и насекомые, добравшиеся до человеческих припасов.
— Уф, хорошо! — Серега, покончивший со своей порцией, откинулся к стенке, на мгновение напрягся, прислушиваясь к тому что творится снаружи, но тут же расслабился. — Сытому оно всегда лучше… Слушай, а правда ты очнулся не как все, а три дня назад?
Он смотрел на Кирилла, доверчиво моргая голубыми глазами, и читалось в них ожидание чуда, что живет в каждом человеке. А если не живет, то это и не человек больше.
— Нет, неправда, — сердито буркнул Кирилл, которому жутко хотелось спать. — Я проснулся вместе со всеми, но семь дней князь мира сего искушал меня, подсовывая всякую требуху вроде богатства, власти и бесплатных девчонок… Слушай, мне бы надо хоть немного поспать.
— А, да, конечно, — почтительно закивал Серега. — Я посторожу. И разбужу, если что.
Уснуть на ступеньках смог бы разве что индийский йог, так что они поднялись на площадку. Кирилл улегся рядом с мусоропроводом, откуда за годы без людей выветрился даже запах, закрыл глаза и, едва успев подумать о том, что надо бы подложить что-то под голову, уснул.
Сон не принес облегчения: вновь привиделась луна, что со страшным грохотом рушилась с небес…
Проснулся Кирилл в холодном поту. Сердце трепетало от невероятного ужаса.
Серега сидел рядом — автомат на коленях, лицо спокойное, весь расслаблен, как огромный кот.
— Откуда ты только взялся такой? — пробормотал Кирилл вполголоса, но вопрос его оказался услышан.
— А из Матвеевых я, тех, что Арзамасского района, — ответил бывший охранник. — Срочную оттарабанил в десантуре, затем сверхсрочную. Обе на Кавказе. И в других местах бывал. — Он помрачнел, но лишь на миг. — Последний год работал менеджером в одной фирме, мы финансовыми операциями занимались.
Можно было представить, что за дела проворачивала контора, где трудились такие вот мускулистые «финансисты» с боевым опытом — выбивание долгов, рейдерские захваты…
— …а как вот очнулся, так и понял, что нельзя так жить, — продолжал рассказывать Серега. — Ведь к майору многие пристали оттого, что поверили в него, решили, что спасет.
— Душа того, кто ищет спасения, должна следовать за другой, в которой есть Дух жизни, — сказал Кирилл, вспоминая древнее сочинение безымянного гностика, известное как «Апокриф Иоанна». — Она спасена через него. Ее не бросают в другую плоть…
Он глянул в сторону Сереги, увидел, что тот слушает, приоткрыв рот.
— Ладно, хватит в облаках витать, — проговорил Кирилл. — Не пора ли отсюда выбираться?
— Снаружи патрули ходят, я два видел, — сообщил бывший охранник. — Прошли мимо, следов не отыскали, так что уже и не найдут, но до темноты нам придется здесь посидеть.
Кирилл про себя выругался. До вечера торчать в сырой и холодной дыре, не имея возможности сдвинуться с места? Беспокойство за дочь стало глодать душу с новой силой, в какой уже раз за последние дни захотелось, чтобы все это оказалось жутким сном.
— А что там, ну-у… в том свете, откуда ты пришел? — спросил Серега. — Наши говорили, что еще один такой, только большой, за Щелоковским хутором есть. Так там всякая хрень творится, только внутрь войдешь, как глюки начинают одолевать такие, что до блевоты.
«Развлекаться так развлекаться», — подумал Кирилл. И заговорил:
— Это есть капли Света Вечного, Света Первого, пролитые в наш грешный мир Творцом, не тем, кого почитают в церквах, мечетях и синагогах, а истинным богом, отпрысками которого мы все являемся.
Глаза Сереги стали как донышки стаканов.
— Кому же, это, как бы свечки-то ставят? — спросил он.
— Тому, кто узурпировал власть над миром, — вкрадчиво сказал Кирилл. — Кто велел называть себя Вседержителем, не имея на то права, ложный владыка, отражение Вечного в материи, его завистливое и злое подобие, коего знающие именуют Демиургом. Сострадающий Отец, помнящий о детях своих, попытался разорвать наложенные на них оковы и снизойти в наш мир, но этого не выдержал никто из живущих, наделенных разумом…
— Поэтому все и заснули, да?
— Именно так, — кивнул Кирилл. — Ибо, как сказано в откровении Иоанна, и я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя смерть; и ад следовал за ним, и дана ему власть над четвертою частью земли — умерщвлять мечом и голодом, мором и зверями земными.
Ему стоило большого труда оставаться серьезным, глядя на ошарашенную физиономию бывшего десантника.
— Мечом и зверями земными… — повторил тот. — Ведь и верно, так и есть.
— Те, кто погиб, были истинными грешниками, негодными к раскаянию… — Тут Кирилл запнулся, ему вспомнился их выпускающий редактор, Антон Павлович, добрый и душевный, соседка по дому, воспитавшая после смерти мужа пятерых детей… Они что, «грешники»? Он продолжил: — Оставшиеся же будут разделены на тех, кто достоин света, и тех, кого ждет мрак и скрежет зубовный…
Нет, всё. Пора заканчивать эту шутку, посмеялся и хватит.
— Расслабься, — сказал Кирилл. — Неужели ты веришь тому, что я говорю?
— Конечно. А как же? — Серега изумленно посмотрел на него. — Ведь ты сам сказал: чтобы спастись, надо идти за тобой и тебя слушаться, а иначе тьма и пытки всякие.
Кирилл отвернулся.
Признаться, что это бред, что он знает о произошедшей катастрофе не больше остальных, нельзя — «поклонник» запросто может скрутить бывшего журналиста и сдать его обратно Дериеву, а тот беглеца не помилует. Придется играть роль новоявленного пророка до тех пор, пока они не доберутся до Машеньки, а потом… Потом он что-нибудь придумает.
— Майор-то бесится, я его знаю, — сказал Серега. — Из коммуны еще никто не уходил.
А вот тут хорошо подойдет строка из не признанного церковью «Евангелия от Филиппа».
— Те, кто облекся светом, их не видят силы и не могут схватить их. Но облекутся светом в тайне, в соединении, — проговорил Кирилл, сам удивляясь, насколько хорошо огрызки древних текстов засели в памяти — четыре года прошло, а он может цитировать их не хуже, чем средневековый монах Библию.
Ему было стыдно: грех использовать чужую наивность, чужую веру. Но иного выхода он не видел.
— Ага, точно, — заулыбался Серега. — Я так и подумал, когда они ночью мазали.
Этот парень, в жизни мало что видевший, кроме войны, и даже на гражданке продолжавший воевать, был неколебим, точно скала, и если уж что-то попадало в его большую голову, то выбить это оттуда мог разве что метеорит. Зато чужие сложные мысли преломлялись там странным образом и делались своими, простыми и понятными.
До вечера они просидели в подъезде.
Дважды мимо проходили патрули, и оба раза Серега обнаруживал их, не выглядывая в окно. Он прикладывал палец к губам, и тогда они сидели тихо, а Кирилл даже старался дышать пореже — вдруг у врага есть такие же чуткие парни с большими ушами?
Когда начало темнеть, доели остатки консервов.
— Всё. — Серега заглянул в опустевшую банку, и на лице его отразилось сожаление. — Теперь только то, что поймаем… Пока еще до Автозавода доберемся. Ну что, готов?
Кирилл поднялся, поморщился от боли в боку, и они двинулись вниз, к двери подъезда. Та открылась, чуть слышно скрипнув, и бывший десантник несколько минут постоял. Вглядываясь и вслушиваясь.
Шелестели листья под свежим северным ветром, покачивались деревья, по небу ползли облака, предвещая новый дождь.
— Тут тихо, — сказал Серега. — Давай к Ванеева, но осторожно.
Они обогнули угол дома, в котором прятались. Стали видны закрывающие улицу гаражи и за ними — серые пятиэтажки в окружении деревьев, район, где безраздельно властвовал Дериев.
Кирилл не понял, что произошло — огромная ладонь хлопнула его по затылку, и он уткнулся носом в землю. Серега бесшумно шлепнулся рядом, выставил перед собой автомат и снял с предохранителя.
Донесся смех, чей-то голос, и из-за гаража выступили двое мужчин в камуфляже.
— …она ему и говорит — ну и хрень! — закончил один из них фразу, и оба заржали.
Кирилл прижался к земле плотнее, мечтая стать крохотным, словно муравей, чтобы его точно не увидели. Вновь заболел бок — то место, куда угодила пуля. Накатило головокружение, такое сильное, что он на миг потерялся, забыл, где находится, и что происходит.
Едва очухался, из памяти всплыла картинка из далекого прошлого: он в большой комнате, около стены с висящим на ней ковром, сидит в кресле, а вокруг расположились люди, мужчины, женщины и дети, и все они его слушают…
Когда же это было? И было ли вообще?
Патрульные, чьи фигуры смутно вырисовывались в полумраке, прошли мимо, и даже голов в их сторону не повернули. Но Серега остался лежать и тогда, когда голоса стихли вдалеке, а поймав вопросительный и нетерпеливый взгляд спутника, пояснил шепотом:
— Это обманка может быть, двое лохов играют, а настоящие — следом идут.
Было довольно прохладно, от вчерашней жары не осталось и следа, и Кирилла начало знобить. Словно бы вернулась ночь, когда он бежал сквозь дождь и трясся от холода. Команду «Пошли» он едва не прозевал. Поднялся и побрел вслед за Серегой.
Укрываясь за гаражами, они прокрались до следующего переулка. Бывший десантник мельком заглянул в него.
— Там наблюдательный пункт хотели устроить, — сообщил он, тыча туда, где над забором поднимался горелый остов дома. — И устроили, похоже, рога и копыта им всем в глотку! Хотя еще вчера ничего не было.
— И что делать? — спросил Кирилл.
— Что делать? Обходить. А для этого назад топать.
И они развернулись и пошли в обратную сторону.
Но не успели добраться до места, где прятались от патруля, как далеко впереди мигнул луч фонарика.
— За мной, — скомандовал Серега и рванул туда, где во тьме чернел пролом в задней стене одного из гаражей.
Внутри разило гнилью, и Кириллу не хотелось даже задумываться, что чавкнуло под подошвами. Он затаился, прижавшись к холодной стенке, со страхом вслушался в доносившиеся снаружи звуки.
Знобило сильнее и сильнее.
Донеслось жужжание, с каким работает механический фонарик, зашуршала под чьей-то ногой трава, стукнулись друг о друга обломки кирпича. Луч света заглянул в отверстие, через которое они только что пролезли, вырвал из мрака покрытый пылью стеллаж, где валялись ржавые железяки, детали и даже обрывок тракторной гусеницы.
— Сюда вроде шмыгнули, — сказал кто-то гнусаво, и Кирилл краем глаза увидел, как Серега поднял автомат.
— Точно? Или ты опять грибов наелся? — долетел второй голос, тонкий и неприятный.
— Да какие там грибы, так, грибочки, — хмыкнул гнусавый.
Фонарь отвели в сторону.
Вновь зазвучали шаги, на этот раз удаляющиеся, и Кирилл облегченно вздохнул. Понял, что сердце бешено колотится, а пот едва не капает с бровей. Зато озноб исчез без следа.
Из гаража выбрались уже в полной темноте.
— Двинули, — решил Серега.
И они действительно «двинули», хотя куда именно, Кирилл не очень понял.
Район этот он совсем не знал, кроме того, они с Серегой шарахались по буеракам и подворотням, кое-где бежали, затем ползли. Кирилла бросало то в жар, то в холод, голова казалась такой тяжелой, словно мозг вытащили, а получившуюся полость залили свинцом.
Немного пришел в себя, когда они лежали посреди заросшего огорода, а неподалеку в зарослях кто-то шуршал и похрустывал, будто грыз сочные стебли и закусывал ботвой.
— Кто это там? — спросил Кирилл, с трудом ворочая языком.
Бок болел куда сильнее, чем раньше, и вдобавок ощущалась пульсация, будто внутри тела рос крохотный Чужой.
— Крысы, — ответил Серега. — А вообще, дело худо. Напрямую через Ванеева не перебраться.
— Почему?
— Патрули. Похоже, майор знает, в каком направлении ты пойдешь, и на нем нас и ловит. Так что тут разве что крыса и проскользнет.
Кирилл попытался вспомнить, говорил ли Дериеву о том, что ему надо на Автозавод, но не смог.
— Пойдем через Высоково, — продолжил Серега. — Крюк большой, но что поделать.
Они поднялись и вновь побрели сквозь тьму, по буграм, ямам, огибая куски заборов и участки вспучившегося асфальта. Наткнувшись на колонку, попытались накачать воды, но выяснилось, что колонка не работает — рычаг заело от ржавчины.
— А пить-то хочется, — просипел Кирилл.
— Ничего, там дальше речка, — жизнеутверждающе выдал Серега. — Недалеко, метров пятьсот.
— Погоди только, я передохну немного.
Похоже, сказалось то, что в последние дни Кирилл работал много, а отдыхал мало, да еще и не доедал — каждый шаг давался с трудом, по мускулам гуляли судороги. Ломило спину.
— Ну хорошо, — неохотно согласился бывший десантник.
Кирилл уселся прямо там, где стоял. Потер уши руками. Это не помогло — бодрости не прибавилось.
— Что-то со мной не в порядке, — сказал он. — Устал.
— Это ничего, — подбодрил его Серега, — вот доберемся до безопасного места, хотя бы до той же Высоковской церкви, там можно будет передохнуть.
Кирилл с трудом встал. На автомате затопал следом за неутомимым спутником.
Вскоре начался дождь, и им пришлось укрываться от очередного патруля: долго сидеть в густых зарослях сирени, где было холодно, сыро, и почему-то нестерпимо воняло кошачьим дерьмом.
Стало понемногу светать. Разрушенный, заросший труп города начал выбираться из ночного мрака, словно зомби. Поплыли между опустевших домов клочья серого тумана, похожие на обрывки погребального савана.
Потянулся район, где много лет назад бушевал жуткой силы пожар. Из кустов и деревьев поднимались закопченные остовы зданий.
Они миновали остатки одноподъездной высотки, и впереди открылся неглубокий овраг, а за ним, на холме — небольшая церковь.
Тучи на востоке разошлись, и луч выбравшегося из-за горизонта солнца позолотил купола. Кириллу их блеск показался настолько ярким, что он невольно вскинул руку, прикрывая глаза.
— Вот тут речушка должна быть, — сообщил Серега. — Раньше из нее только самоубийца пить рискнул бы, а теперь вроде можно. По крайней мере, из наших никто не траванулся.
Речка больше напоминала ручей, но выглядела и в самом деле чистой.
Кирилл спустился к самому берегу, осторожно зачерпнул воды и даже на всякий случай понюхал. Подумал, что бактерии и вирусы с помощью носа так и так не обнаружить, и хуже уже вряд ли будет. Начал пить.
Серега умылся, затем тоже утолил жажду.
— Теперь в сторону «Медвежьей долины» двинем, — сказал он. — А там свернем, куда тебе надо.
Кирилл кивнул. Ему в этот момент было настолько паршиво, что он с трудом соображал, куда и зачем они идут. Вместо головы на плечах будто бы торчал раскаленный валун. Мышцы слушались еле-еле.
Через речушку перебрались по остаткам деревянного мостика. Некоторое время двигались вдоль берега, а затем полезли вверх, к церкви.
Когда Серега неожиданно остановился, Кирилл налетел на него, уткнулся носом в спину и лишь после этого слегка очухался.
— Что там? — спросил он, кое-как ворочая немеющим языком, и морщась от пульсирующей боли в боку.
— Зверь вроде бы. Крупный, — шепотом отозвался бывший десантник.
Чуть выше по склону, среди молодых деревьев, кто-то ходил, негромко хрустя ветками. Время от времени доносилось недовольное взрёвывание и то шлепанье, какое издает вступающая в лужу нога.
Когда меж стволов мелькнул бурый мохнатый бок, Кирилл сообразил, кто перед ними.
— Медведь. Обойдем, — шепнул Серега.
Чуть дыша, они двинулись в сторону.
Хруст и шлепанье удалились, заросли сменились голым склоном, а затем впереди обнаружилась стена церкви — облезло-желтая, точно старая львиная шкура. Прямо перед воротами, что вели во двор храма, из щели в асфальте вырос раскидистый куст, а сбоку, у ограды, притулился ржавый автомобиль.
Кириллу почудилось, что за ним что-то шевельнулось, и тут Серега сбил его с ног.
— Назад! — рявкнул он, и утреннюю тишину порвал в клочья грохот выстрела.
Бывший журналист покатился вниз по склону, боль в боку вспыхнула с такой силой, что он едва не потерял сознание. Кирилл сумел остановиться, только врезавшись в кустарник. Мгновением позже рядом оказался Серега.
— Кто-то там есть, — сообщил он, настороженно глядя вверх. — Но стреляли, это, как бы не на поражение. Так что я пойду, гляну, кто это, а ты пока укройся здесь и не высовывайся.
Кирилл кивнул, поднялся на четвереньки и забрался поглубже в заросли.
Серега бесшумно и ловко, точно огромная змея, уполз вверх. Вскоре оттуда донесся его голос. Следом долетел другой, приглушенный и вроде бы не агрессивный — похоже, им встретились вовсе не бойцы Дериева. И это хорошо, можно будет с ними договориться, чтобы пройти… уйти…
Кирилл обнаружил, что клюет носом, почти спит, и что за спиной кто-то громко сопит.
— А, это ты? — спросил он, оборачиваясь.
Но круглой физиономии бывшего десантника не увидел.
Рядом, удивленно разглядывая человека, стоял медведь. Розовый язык свисал из приоткрытой пасти. Зверь был вроде бы не очень большим, но зубы и когти на лапах выглядели достаточно внушительными.
— Э… — выскочило у Кирилла.
Ощущение было, будто его обдало кипятком.
Медведь негромко рыкнул и помотал башкой так, что у него затряслась шерсть на шее.
Кирилл встал, стараясь двигаться как можно плавней, чтобы не спровоцировать медведя. Сделал шаг назад. Но хищник потащился следом, не отводя от человека маленьких настороженных глазок…
Подниматься по склону спиной вперед не очень-то удобно, да еще ноги скользят по сырой траве…
Упадешь, и всё! Никуда не денешься, останется только закрыть глаза и ждать, когда тебя начнут рвать на куски. Развернуться возможности нет: потеряешь медведя из виду…
О том, чтобы позвать на помощь, Кирилл даже не подумал.
Когда под ногой оказалась не земля, а потрескавшийся асфальт, он все же споткнулся. Взмахнул руками, чтобы удержать равновесие — его развернуло, — и увидел краем глаза, что Серега стоит рядом с ржавой машиной и разговаривает с невысоким мужчиной в штормовке.
Медведь тоже заметил других людей и вновь зарычал. На этот раз — предостерегающе.
— Твою мать! В сторону с линии огня! — воскликнул бывший десантник, вскидывая автомат. — Брысь!
Но не успел Кирилл даже вздрогнуть, как хищник опустился на четвереньки и оказался рядом. Вновь поднялся, обнюхал лицо, недовольно сморщился, будто учуял какую-то гадость, и рванул вниз по склону.
Треск веток сообщил, что медведь вломился в заросли.
— О, мой бог… — обронил Кирилл.
— Ничего себе, — голос у мужчины в штормовке оказался скрипучим. — Даже не сказал ничего, а косолапый так и дунул прочь, словно ему задницу наскипидарили… Говоришь, что это и есть Сын зари, пришедший из рассвета, чтобы принести нам спасение, да?
«Нет! Неправда! — захотелось крикнуть Кириллу. — Ничего и никому я не собираюсь приносить! Хочу только добраться до дочери, убедиться, что с ней все в порядке, а на вас мне плевать…»
— Да, — сказал Серега убежденно. — Что ему какой-то медведь? Ты сам видел чудо!
— Да какое это чудо. — Кирилл повернулся к ним. Прокашлялся. — Он сам… убежал.
— Испытывает крепость нашей веры, — бывший десантник сообщил это совершенно серьезно.
— Ты, идио… — Кирилл осекся.
Гневные слова застряли в горле, поскольку боль в боку стала необычайно острой. В ране словно заполыхал костер, и огненные струйки потекли по коже.
В голове будто щелкнуло, и из глубин памяти хлынули воспоминания, которым неоткуда было там взяться — бегущие люди с оружием, огромное полуразрушенное здание, вид на «нижнюю» часть города с откоса, но какой-то странный, непривычный…
Потом накатила рокочущая темнота, яркие и бессвязные картинки утонули в ней.
А затем в мрачной бездне потерялся и сам Кирилл.

Глава 3

Небольшая бригада, куда по решению майора угодил Толян, пыталась реанимировать хоть что-то из автомобильной техники. Садовые тележки и носилки — это, конечно, хорошо, но машина или трактор куда лучше. И мощнее, и грузоподъемнее, и, когда едешь на такой штуке, сразу ясно: вот она, цивилизация на марше!
Особыми успехами бригада похвастаться не могла: простоявший неведомо сколько под открытым небом транспорт мало на что годился. Всё, что могло прийти в негодность, пришло. Приказали долго жить покрышки и рессоры, да и ржавчина сделала свое дело.
Ну и вдобавок бензин, если не испарился, то превратился в какую-то невнятную хрень.
Тем не менее, каждое утро их выгоняли на работу и заставляли вкалывать до седьмого пота, а вечером приводили обратно в «казарму», что помещалась в здании магазина «Заря».
На пятый или шестой день после того, как Толян попал в коммуну, команда «Заканчиваем!» прозвучала необычайно рано, когда солнце висело еще очень высоко.
— Э, опять главный выступать будет? — спросил он у бригадира Сергеева, хмурого неразговорчивого мужика лет сорока.
— Не, — ответил тот. — Просто выходной.
Бригаду привели в «казарму» и, помимо обычного пайка, выдали еще по бутылке водки на двоих.
— Вот это дело хорошее, мужики! — обрадовался Сема, молодой и белозубый балагур. — Сейчас по стопочке, да мы по маленькой, и душа порадуется! И песен запросит.
— Именно, что по маленькой, — пробасил Иваныч, почесывая рыжую бороду.
Расположились на улице, на полянке меж деревьев прямо напротив входа в «казарму» — чтобы и на вольном воздухе, и охрана лишний раз не нервничала. Разлили «прозрачненькую» по пластиковым стаканчикам, которые выглядели такими новыми, словно их отштамповали вчера.
Водка была мерзкой на вкус и драла горло, но Толян зажмурился от удовольствия.
— Вот это дело… — сказал он, и потянулся за закуской — ужасно надоевшей тушенкой.
Через пару минут обратил внимание, что никто не ест. Все пялятся на него.
— Вы чего, братцы? — спросил Толян, прекратив жевать.
— А вопрос к тебе один имеется. — Иваныч кашлянул, вновь поскреб свою мочалку, но на этот раз как-то даже ожесточенно. И опасливо глянул в ту сторону, где топтался ближайший охранник.
— Правду ли говорят, что ты в коммуну вместе с Сыном зари пришел? — необычайно тихо и серьезно для себя осведомился Сема.
— С кем? — не понял Толян.
— Ну, с тем, который предсказал, что молния едва не в голову Дериеву шарахнет, — Иваныч говорил почти шепотом, — а два дня назад сбежал, как раз в ту ночь, когда это и произошло. Я разговор камуфляжников слышал, так они болтали, что вас вместе привели. Расскажи о нем.
— Ну, хм… это да, конечно… — память у Толяна была в общем дырявая, и он смутно помнил того парня, но понимал, что, признавшись в этом, мигом перестанет находиться в центре внимания.
— Это вот тебе, чтобы язык лучше работал. — Сема взял свою бутылку, набулькал из нее в стакан Толяна.
— Э, ладно! — обрадовался тот. — Сейчас только глотку прополощу и все расскажу!
Ведь никто не сумеет проверить его слова, а значит, можно говорить все что угодно, ну не особенно завираясь, конечно… А прикоснуться к чужой славе всегда приятно.
Вторая пошла еще лучше первой, и Толян, крякнув, решил не закусывать.
— В общем, я сразу понял, мать моя, что этот парняга не из обычных, — начал он. — Собаки, помню, уже меня окружали и готовились сожрать, как я закричал. Так просто, без особой надежды. А тут в ответ вопят! И эти, с автоматами, и он с ними, но далеко все. Прикиньте!
Толяна слушали так, как не слушали никогда в жизни — ни жена, надоедливая и склочная, ни отпрыски, вороватые сорванцы, ни собутыльники, более всех звуков ценившие звон стаканов. И ему это нравилось. Он старался растянуть удовольствие, добавлять подробности, не очень реальные, но зато красивые.
— Так вот махнул рукой, и собаки разбежались, скуля? — недоверчиво спросил Сема, когда рассказ был окончен. — Ой, брешешь ты, сдается мне, лапшу нам по ушам развешиваешь. Если он такое мог, то почему позволил себя в коммуну привести? И почему тут горбатился?
— Чего бы вы понимали? — Толян улыбнулся с чувством гордого превосходства. — Вот Христос терпел и нам велел, и этот так же… Ты давай, наливай, а то в глотке страх как пересохло.
И он махнул Иванычу.
Тот помрачнел, покряхтел, но налил — правда, всего половинку.
— Это же специально все сделано! — заявил Толян, употребив водку. — Проникнуть сюда, в голово… логово главного этого… поганца и прямо в лицо ему все сказать… Иначе как бы он до майора добрался?
Он сообразил, что немного увлекся, но отступать уже поздно.
— И что он говорил Дериеву? — поинтересовался молчавший до сих пор Ринат, скуластый и черноглазый, положенное число раз в день встававший на колени и молившийся своему мусульманскому богу.
— Э, карой небесной грозил! — Толян многозначительно потыкал пальцем вверх. — Но это вы, братцы, и так знаете… Еще там поучал как-то и, пока мы шли, всякие советы давал, да только я помню хреново.
— Водки больше не получишь, — сказал Иваныч, сообразивший, к чему идет дело.
— А все равно, мать моя, как ни говори, помню хреново, — покачал головой Толян. — Помню только, что это было… очень здорово. Я радовался и видел, что у него над головой что-то светится…
В этот момент он и сам верил, что так оно и происходило, что Сын зари одним взмахом руки разогнал собачью стаю, что охранники вели себя с ним почтительно и трепетали под его огненным взглядом, а он, Толян, приобщался этой самой, как ее… благодати!
Жаль, что так мало запомнил.
— Брешет, — повторил Сема, но без прежней убежденности.
— Многое, но не всё. — Иваныч ухватил себя за бороду. — Предсказание-то было? Было. Сбылось? Сбылось.
— Ложный пророк, — сказал Ринат. — Истинных после Магомета, да благословит его Аллах и приветствует, быть не может.
— А твой Магомет насчет случившегося с миром безобразия что-нибудь предвещал? — злобно спросил Василий, сообразительный мужик с золотыми руками, у которого в первый же день после пробуждения собаки загрызли жену, а сам он уцелел только чудом. — То-то и оно. И молчи лучше.
— Э, братцы, не ссорьтесь, давай лучше выпьем! — заявил Толян. — У вас же еще осталось?

* * *

Кирилл лежал на чем-то мягком, ему было тепло и покойно, и открывать глаза совершенно не хотелось.
Пошевельнувшись, он вздрогнул от боли в боку, и та потянула за собой воспоминания: наступающий на него медведь, Серега со вскинутым автоматом и низкорослый мужик в штормовке…
Кирилл торопливо поднял веки. Где он? Сколько пробыл без сознания? Что произошло за это время?
Обнаружил себя в кровати под одеялом, а рядом, на стуле, худощавую черноволосую девушку.
— Ты кто? — спросил Кирилл. — Где я?
Девушка вздрогнула, словно увидела говорящую лошадь. Глаза ее, и так большие, стали просто огромными. Она вскочила и метнулась прочь — только хлопнула дверь, и простучали удаляющиеся шаги.
— Чудеса на виражах, — пробормотал Кирилл, оглядываясь.
Он находился в небольшой комнате. Помимо кровати и стула, тут стоял шкаф для одежды. Стекло в окне было целым и вымытым, за ним виднелся небольшой двор, забор, поднимающиеся над ним деревья.
Бок болел, но не так сильно, как раньше. Рану охватывала тугая повязка. Заполнявшая голову звенящая пустота неплохо сочеталась со слабостью. А еще Кирилл был очень и очень голоден.
Вновь зазвучали шаги, но куда более тяжелые, неторопливые. Вошел Серега — в камуфляже, но без рюкзака и автомата. Без экипировки выглядел он непривычно «голым».
— Вот ты и очнулся, — сказал он, после чего отвесил поклон.
— Эй, ты чего? — встревожился Кирилл. — С ума сошел?
— Сын зари, посланный к нам небесами, достоин почестей. — Глаза бывшего десантника сверкнули.
— Какими небесами?
— Это мне неведомо, но думаю, что ты нам расскажешь. — Серега повернулся, махнул рукой. — Входите, можно. И выразите свое уважение тому, кто явился на землю ради нашего спасения.
Первой в комнату проскользнула та же девушка, смотревшая на Кирилла словно маленькая девочка на фокусника. За ней вошли низкорослый, которого встретили у церкви, двое парней лет по тринадцать — похоже, братья, — пожилая женщина с крашеными рыжими волосами, лысый толстяк с приплюснутым носом.
И все они принялись кланяться.
У Кирилла возникло ощущение нереальности происходящего. На миг показалось, что он спит, что это сон или бред, и невероятная картинка сейчас растает, а он обнаружит себя где-нибудь в горелых руинах.
— Мы исполняем всё, что ты заповедал нам, — сказал низкорослый, когда поклоны закончились.
— Я?
— Это проверка чистоты помыслов и крепости веры, — пояснил Серега.
Собравшиеся в комнате понимающе закивали. Все, кроме Кирилла.
У него возникла мысль: либо очутился меж пациентов сумасшедшего дома, либо сам тронулся умом.
— Так, хватит! — бывший журналист вскинул руку, и низкорослый, открывший рот, так и замер. — Давай, Серега, выпроводи всех. Мне надо побеседовать с тобой с глазу на глаз.
Выгонять никого не пришлось — желание «Сына зари» исполнили быстрее, чем он успел поправить одеяло.
— Где мы? И что тут происходит, черт возьми? — спросил Кирилл, когда они остались вдвоем.
Серега пожал плечами.
— Эти дни ты пророчествовал, не приходя в себя, — объявил он. — Исцелил от болезни Антоху, ну того из пацанов, что пониже. Едва дотронулся до него, как Антоха в себя начал приходить…
Из дальнейшего рассказа Кирилл узнал, что его, лишенного сознания, принесли на Яблоневую улицу, где обосновалась небольшая группа выживших, обработали рану и начали лечить, как полагается. К счастью, в группе нашелся врач, та самая женщина с рыжими волосами. У нее были бинты и что-то из лекарств.
А потом он принялся говорить — поначалу слова, потом фразы, и даже целые небольшие речи.
— Глаз, это, как бы не открывал, метался, стонал, и все такое, — объяснил Серега. — Но я все записал.
— Записал? — удивился Кирилл.
— Конечно. — Бывший десантник гордо кивнул и вытащил из-за пазухи ворох помятых бумажек. — Ты предсказал Федору, это тот, с которым мы встретились, что на него упадет дерево, да так и вышло — веткой по кумполу он получил. Предостерег не ходить в Европу, так мужики в магазин «Евро», что тут неподалеку, сунулись — едва ноги унесли…
Нелепицу, какую порой несет оказавшийся без памяти человек, они приняли за предсказания, и понятно, что кое-что «сбылось» — какие-то общие фразы совпали с тем, что и вправду произошло. «Исцеление» больного мальчишки — тоже совпадение: ему в любом случае стало бы лучше.
— И поэтому они… вы мне кланялись? — спросил Кирилл, борясь с желанием засмеяться.
— Ты — Сын зари, — сказал Серега убежденно. — И достоин почестей.
— А, ну-ну. — Желание засмеяться ушло, на смену явилось нечто похожее на страх. — И все тут в это верят?
— Конечно. — Убежденностью бывшего десантника можно было дробить камни. — Всё записано здесь: и то, что ты раньше говорил, когда мы с тобой шли вдвоем, и всё за эти дни.
— А можно посмотреть?
Кирилл протянул руку и получил тонкую пачку пожелтевших от времени листов, вырванных из школьной тетради и исписанных крупными детскими буквами. На верхнем же под заголовком «Сын зари сказал:» прочитал «семь дней князь мира сего искушал меня деньгами, властью и похотью», и вспомнил, что вроде бы говорил нечто подобное… но ведь в шутку. В шутку!
Дальше шла цитата из «Апокрифа Иоанна» и какой-то бред про «капли Света Вечного».
— Нет, нет… — прошептал Кирилл, переворачивая листок.
Новоявленный «евангелист» Серега Матвеев записал все, что запомнил из их разговоров. Зафиксировал все, что Кирилл нес, находясь в бреду… А нес он вовсе не мудрости. Что-то насчет наказания отступникам, о пользе чистоты телесной, о том, что компьютеры — изобретение адское…
— Ну что, все верно? — спросил Серега. — Если напутал, то я поправлю.
— И зачем это? — Кирилл потряс бумажками.
— Мы это используем. Один читает вслух другим. Предписания исполняем. Непонятно, правда, как молиться, ты молитвам же нас не научил, только говорил, что нужно это делать.
На пятом или шестом листке красовалась запись «обращайтесь к вышней истине каждый день, непременно вечером думайте о ней, всякое утро вспоминайте и во тьме ночной мечтайте о ней».
— Но это же ерунда, — покачал головой Кирилл. — Я сам не понимаю, что имел в виду!
— Знаю, ты меня испытываешь. — В голосе Сереги не было и тени сомнения в том, что он понимал все единственно верным способом.
На Кирилла накатило желание отшвырнуть проклятые листки, а еще лучше сжечь, чтобы и следа их не осталось! Но следом пришло головокружение. Он поплыл, потерялся, а когда немного пришел в себя, понял, что «евангелие» у него забрали, и что рядом хлопочет пожилая женщина с рыжими волосами.
— Нельзя вам так переживать, — говорила она, глядя на «Сына зари» с неприятной смесью страха и почтения, — пока еще слишком слабы… Сейчас мы вас покормим, и все будет хорошо, рана зарастет…
— Вы тоже верите, что я — пророк? — спросил Кирилл, когда ему принесли миску бульона.
— Я уже и не знаю, во что верить, — горько ответила женщина. — Раньше для меня все было четко и ясно, а то, что случилось, этот сон, продлившийся много десятилетий… Все это разрушило и простоту, и ясность. Как такое можно объяснить, я не понимаю, и готова теперь принять все, что угодно… Кушайте суп, пока не остыл. Если все пройдет нормально, вечером дадим вам мяса.
Кишки Кирилла уже давно кидались на ребра и грызли друг друга, поэтому он не заставил себя упрашивать.
После того, как поел, ощутил себя таким обессиленным, что едва не заснул. Удержался от дремоты только напряжением воли и, несмотря на несмелые возражения рыжей Клавдии Петровны, решил, что пора встать.
«А то отрубишься, — мелькнула мысль, — а из тебя сделают чучело вождя-учителя и выставят в мавзолее».
— Ничего, сам справлюсь, — отмахнулся Кирилл, когда Серега попытался ему помочь. — Бегал же я с этой раной…
— И едва не добегался, — проворчала Клавдия Петровна. Заработала гневный взгляд бывшего десантника.
Врачи были скептиками во времена Христа и Аполлония Тианского, и ничуть не изменились с тех пор.
Кириллу принесли одежду — его собственные шмотки, выстиранные и заштопанные. Проблема возникла лишь с туфлями: повязка мешала нормально наклоняться. Но он и с этим справился.
Он прошел через дверь в другую комнату — с большим столом, коврами, печью во всю стену. Худенькая девушка, та самая, что сидела у его кровати, повернулась — плеснули росчерком ее черные волосы.
Когда же она попыталась поклониться, Кирилл не выдержал.
— Хватит шею гнуть! — рявкнул он. — Я вам не император всероссийский и не Далай-Лама!
Девушка замерла, моргая огромными глазами. Кирилл отметил, что она красива — тонкие черты лица, изящная фигура, разве что слишком уж хрупкая, но это не самый большой недостаток.
— Как тебя зовут? — спросил он.
— Дина, — несмело ответила девушка.
— Вот и хорошо, а меня можно называть просто Кириллом. Понятно?
— Да, — сказала она. И поклонилась.
— О, мой бог! — Кирилл разочарованно махнул рукой и пошел дальше.
Как такое возможно — чтобы разумные люди, взрослые и самостоятельные, поверили в то, что он какой-то там пророк, чуть ли не Спаситель, и принес на землю новую истину? Для этого нужно потрясение — серьезное, глобальное, — вроде того, что испытали все они, проснувшись после невероятно долгого «тихого часа».
Правильно сказала Клавдия Петровна: «готова принять все, что угодно».
Понятное дело, что каждому страшно, хочется обрести почву под ногами, придумать хоть какое-то объяснение тому, что произошло, найти утешение — ведь почти у всех погибли или остались где-то в другой части города друзья и родственники.
Гляди того — станешь искать и то, и другое у первого встречного.
А если этот встречный еще и не совсем обычным окажется?..
Кирилл подумал про «воспоминания», что оказались картинками из будущего, и недовольно поморщился. Все это ерунда, не больше чем случайность, никакого предвидения не существует, если и есть на земле пророки, то они должны быть белобороды, величавы и мудры.
Через очередную дверь он попал в крохотную прихожую, а затем оказался на крыльце. Окинул взглядом просторный двор, ведущие на улицу ворота в заборе. Сейчас они были распахнуты.
Около ворот топтался молодой парень с охотничьим ружьем.
— Это Дима, — пояснил Серега, так и шагавший следом. — Всего-то у нас, рога и копыта, пятнадцать человек. Только многие сейчас на добыче.
Дима, лобастый и кудрявый, повернулся на голоса и, увидев, кто стоит на крыльце, отвесил поясной поклон.
— Твою мать! — звенящим от ярости голосом воскликнул Кирилл. — Отставить это!
Дима поспешно упал на колени, уткнулся лбом в землю.
У Кирилла от злости перехватило дыхание. Всё, что бы он ни говорил, понимали неправильно! Даже рявкни он на этого парня, обложи его по матушке, тот решит, что это великое духовное откровение, и что именно этими словами нужно молиться, дабы тебя услышали на небесах.
Кирилл сплюнул и пошел обратно в дом.
Надо побыстрее убираться отсюда. Бросить эту толпу фанатиков с вывернутыми мозгами и идти туда, где ждет его крохотный человечек с бантами в волосах — дочка, Машенька…
— Сколько времени пройдет, прежде чем я буду здоров? — поинтересовался Кирилл у Клавдии Петровны.
— Более-менее придете в норму через несколько дней. Полностью все зарастет за пару недель, — ответила рыжая врачиха.
— Ясно, — сказал он и улегся обратно на кровать.
Надо потерпеть, подождать, а затем уйти так, чтобы даже Серега не смог его догнать. Вспомнить бы еще, где точно находится Яблоневая улица, и в какой стороне мосты и Автозавод.
Слабость после раны и сытость сделали свое дело. Кирилл все же уснул…
Когда открыл глаза, день клонился к вечеру, со двора доносились оживленные голоса, звякали ведра, из глубины дома тянуло запахом пшенной каши и жареного мяса.
— Ну, как себя чувствуешь? — спросил Серега, сидевший там, где во время прошлого пробуждения была Дина.
— Неплохо, — ответил Кирилл. — Только надо до туалета дойти… Или Сыну зари туда не положено?
Ирония пропала зря, бывший десантник то ли ее не заметил, то ли не обратил внимания.
— Пойдем, провожу, — сказал он.
По пути до свежевырытой выгребной ямы, что располагалась за домом, посреди бывшего огорода, — они встретили низкорослого Федора, крепкую женщину лет сорока и толстяка с приплюснутым носом. Все трое при виде «пророка» глупо моргали и начинали кланяться.
Кирилл скрипел зубами, но терпел. Молчал.
— Ты очень вовремя проснулся, — сообщил Серега, когда они сделали свои дела. — Скоро ужин, а перед ним неплохо бы тебе сказать, это, как бы… речь там, или проповедь, или молитву возглавить. А то все так ждали, когда ты в себя придешь, боялись за тебя.
— Так уж и ждали? — пробормотал Кирилл. — Кто я такой, чтобы всё это делать? Можешь ты понять или нет, но я — никакой не Сын зари. И вовсе не знаю чего-то такого, что вам неведомо!
— Но кто же ты тогда?
— Обычный человек…
Бывший десантник хмыкнул, и Кирилл неожиданно осекся. Может быть, то желтое свечение сделало с ним нечто такое, чего он сам не замечает? Ведь не просто так он проснулся именно там, и на неделю позже остальных.
Нет, нет, невозможно!
А то, что произошло со всем миром, тотальная спячка, охватившая весь Нижний, да и не только его — это возможно?..
— Ладно, — буркнул он. — Если вы хотите забивать головы ерундой, дело ваше.
Они вернулись в дом, и выяснилось, что в комнате с печью собрались все, кроме оставшегося на страже толстяка с приплюснутым носом.
Обнаружив поставленное у стенки кресло, большое, с малиновой обивкой, Кирилл вздрогнул. Он же видел такое, причем совсем недавно!
— Прошу сюда, прошу садиться. — Федор, до появления парочки беглецов бывший главным в маленькой общине, приглашающе замахал руками. — Мы будем рады послушать и услышать, да.
Кирилл замер, будто пораженный громом. Это кресло, и комнату, и даже сидящих вокруг людей он видел в одном из «воспоминаний», что лавиной обрушились на него тогда, около церкви.
Неужели опять эпизод из будущего? То, что непременно сбудется?
Нет, если он не хочет, то этому не бывать!
Кирилл повернулся, собираясь двинуться в свою комнату, но тут же накатила волна липкой дурноты. Он пошатнулся, и кто-то — он даже не увидел, кто именно — подскочил, подхватил под руки, повел его к креслу.
— Что вы, что… — пробормотал он, но оказалось поздно — под задницей было мягкое, а предплечья лежали на подлокотниках.
Но вот говорить, как в том видении, они его не заставят. Пусть молятся, хоть лбы себе расшибут, он будет молчать.
Кирилл глубоко вздохнул и, откинувшись на спинку кресла, принялся рассматривать собравшихся. Четырнадцать человек: и дети, и женщины, и мужчины, — все заморенные, одеты кое-как, и таращатся на него с надеждой и ожиданием.
Ну, и чего теперь прикажете делать?
Федор беспокойно потер лоб, наклонился к стоявшему рядом Сереге и что-то зашептал.
— Сын зари хочет проверить, насколько открыты наши сердца, — объявил тот. — Начинаем.
Не успел Кирилл глазом моргнуть, как собравшиеся повалились на колени и забормотали какую-то ерунду. Причем каждый свою. Клавдия Петровна пару раз перекрестилась, Дина откинула со лба волосы и, закрыв глаза, застыла, точно изящная статуэтка, мальчишки, глядя на бывшего журналиста, залопотали что-то о том, кто «пришел из рассвета и принес свет».
Это выглядело настолько дико и жутко, что Кирилл содрогнулся.
— Стоп! Хватит! — воскликнул он, забыв о намерении молчать. — Что ж вы делаете!
Все смолкли, наступила тишина.
— Совсем рассудок потеряли? — сказал он, со стыдом понимая, что не сдержался, что видение снова оказалось правдой. — Вы же разумные люди, а не невежественные идиоты из Средневековья. Это те были падки на религиозную галиматью, но вы-то!
Мелькнула мысль, что насельникам века двадцать первого, оболваненным рекламой и телевизором, запудрить мозги куда легче, чем упертым и фанатичным уроженцам тринадцатого или пятнадцатого столетия.
Но Кирилл про мысль мигом забыл, поскольку увидел, как один из мальчишек, не спасенный от неведомой болезни, а другой, чуть постарше, торопливо строчит карандашом в тетрадке.
— Ты что делаешь? — рявкнул Кирилл.
— За-записываю, — ответил пацан, испуганно моргая.
— Зачем?
— Так ведь слова, изреченные Сыном зари, на вес золота, да, — сказал Федор.
Накатившее чувство бессилия оказалось настолько сильным и мерзким, что Кирилл едва не застонал: от него уже ничего не зависело, он мог молчать, мог говорить, проклинать их, ругать, уверять в своей обычности, но в любом случае его «поклонники» истолковывали это как некое указание, как руководство к действию.
Он был, словно статуя бога, способная двигаться и изрекать что-то, что будет объяснено так, как надо жрецам.
— Мы обязательно все запишем, чтобы не забылось и не пропало, — сказал Серега. — Или не надо?
— Пишите. — Кирилл махнул рукой. — Делайте что хотите, только…
Он хотел сказать «оставьте меня в покое», но осекся, поймав взгляд Дины, полный искреннего, ничем не замутненного восхищения. Кирилл подумал, что давно красивые девушки не смотрели на него так.
Затем понял: все ждут продолжения. Неловко закончил:
— …только не причиняйте вреда друг другу.
Серега кивнул, и мальчишка вновь заелозил карандашом по бумаге.
Возобновилось то, что бывший десантник именовал «молитвой», и Кирилл закрыл глаза. Хотел зажать уши, но подумал, что это будет слишком. Придется некоторое время потерпеть.
Подумалось, что богу, если он и вправду есть, приходится выслушивать куда большую многоголосицу.
— Ну что, если Сын зари не возражает, то можно и поесть, — подытожил Федор после того, как все замолкли.
На ужин было обещанное мясо, но со своей порцией Кирилл едва справился. Подступила сонливость, в боку возникла боль, напомнившая о том, что рана никуда не делась, и ему пришлось отправиться в отведенную для «пророка» комнату.
Клавдия Петровна, ворча по поводу того, что лекарства «сдохли», и что в таких условиях работать невозможно, сменила бинты, и Кирилл провалился в сон. На этот раз, к счастью, он не увидел ничего: ни падающей луны, ни погибшей жены, ни дочери. Даже обычных снов не было.
Открыв глаза, Кирилл вновь обнаружил на стуле рядом с кроватью Серегу.
— С добрым утром, — сказал тот. — Как спалось?
— Нормально, — ответил Кирилл. — А тебе?
— Я почти не спал, на разведку ходил. — Бывший десантник хмыкнул и покрутил головой. — Взял одного их тех, с кем недавно вместе служил… Славку Морпеха, из бывших омоновцев.
— Это из парней майора? — спросонья соображалось туго, мозг просыпался куда медленнее тела.
— Из них, — кивнул Серега. — Он мне все выложил…
Из дальнейшего рассказа стало ясно, что Дериев вроде бы плюнул на беглецов и занялся более важными делами. Его патрули дошли до площади Свободы, и вся территория от Кузнечихи до бывшего острога оказалась под жестким постоянным наблюдением.
— Это что, теперь там не пройти? — уточнил Кирилл, садясь в кровати.
— Да, сложновато будет. — Серега почесал в затылке. — А ты все еще на Автозавод собираешься?
— У меня там дочь!
— Тогда и мы все за тобой двинемся.
— Да вы что, с ума посходили? Зачем? — Кирилл покрутил пальцем у виска, но этот жест словно остался незамеченным.
— Ты же сам сказал: душа того, кто ищет спасения, должна следовать за другой, в которой есть Дух жизни, — заявил Серега и посмотрел на Кирилла торжествующе, как справившийся с трудным делом ребенок: гляди, мол, что я могу.
— Ну да, сказал…
Кирилл сам неосторожными словами загнал себя в ловушку.
Можно было попробовать уйти в одиночку, дождавшись момента, когда рана более-менее затянется. Но как пробраться через территорию, занятую вооруженными парнями Дериева, и не угодить им в лапы?
Если двинуться в обход, по самому берегу, получится гораздо длиннее и не факт, что безопаснее. Просто на прямом пути лежит угроза известная, с которой уже сталкивались…
Остаться здесь, и играть роль «Сына зари», новоявленного мессии?
Невозможно. Там же Машенька!
Повести всю эту ораву за собой, отдав прямой приказ? И ведь пойдут, даже с радостью, но если не на смерть, то на верные неприятности. Майор будет рад заполучить новых работников в свою коммуну. Там, где одиночка имеет шансы проскользнуть незаметно, полтора десятка человек будут непременно обнаружены.
А такую разношерстную и по полу, и по возрасту компанию, где есть и старики, и дети, незаметно не проведешь: не все здесь способны ползать по-пластунски и часами сидеть в сырых развалинах.
Может быть, все же попытаться разуверить их, что он Сын зари? Собрать и…
Тут Кирилл вспомнил, что происходит с кумирами, низвергнутыми с высоких, позолоченных пьедесталов — их обычно уничтожают с особой жестокостью, вымещая злобу и разочарование.
Нет, ему не дадут просто так уйти. В лучшем случае — пристрелят как обманщика. Тот же Серега, что сейчас хранит почтительное молчание, и спустит курок.
— Ты прибил этого, Морпеха? — спросил Кирилл.
— Нет, зачем? Отпустил. — На физиономии бывшего десантника появилась улыбка. — Только я ему перед этим рассказал о Сыне зари, об истине и о принесенном тобой знании. Пускай дальше треплется.
Кириллу захотелось рявкнуть «да ничего я не принес!», но он сдержался.
Ведь есть еще один вариант, противный, неприятный из-за того, что придется врать, обманывать доверчивых людей, но похоже, что самый действенный. Сыграть роль, примеренную на него слепой судьбой, притвориться тем, кого в нем хотят видеть — Сыном зари, посланцем небес, вышедшим из рассвета.
Тогда он хотя бы будет уверен, что сам руководит этими людьми, а не другие от его лица.
А когда власть его станет прочной, он скажет, что ему пора нести свет истины дальше.
И он уйдет, отправится на Автозавод искать дочь.
— Пускай треплется, — эхом отозвался Кирилл. — Что там у нас на повестке дня? Завтрак?
— Сначала молитва. — Бывший десантник сурово нахмурился.
Вот уж точно: лучшие монахи и священники получаются из бывших палачей, убийц и солдат.
В соседней комнате, той, что с печью, ждали все, кроме Федора, сегодня, похоже, оставшегося на страже, но Кирилл садиться в кресло не стал. Остановился у двери и махнул рукой, давая знак начинать. Поймал взгляд Дины, горячий, точно внутренности доменной печи, и поспешно отвел глаза.
Только не думать о том, что она красивая женщина!
Какофония на этот раз продлилась несколько меньше, чем вчера вечером. Когда смолкло бормотание последнего из пацанов, Кирилл заговорил, вспоминая «Евангелие от Марка»:
— И когда молишься, не будь как лицемеры, которые любят в церквях и на улицах останавливаться молиться, чтобы показаться перед людьми. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. Ты же, когда молишься, войди в комнату свою и, затворив дверь…
Текст он помнил так четко, будто страница Библии находилась перед глазами, и только некоторые места были смазаны, так что их приходилось восстанавливать по смыслу.
Кирилл опасался, что у него ничего не выйдет, все поймут: озвучивая эти вещи, он на самом деле не верит в них. Но его слушали с горящими глазами и открытыми ртами, а мальчишка, тот же самый, что и вчера, торопливо записывал, и карандаш так и летал над страницей.
— …не уподобляйтесь им; ибо знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду!
Кирилл замолк.
Серега поклонился ему первым, затем начали гнуть шеи остальные, и это вновь породило отвращение в душе недавнего журналиста, полагавшего, что истинная вера имеет мало общего с раболепием и дурацкими ритуалами.
Но она, похоже, нужна людям куда меньше, чем те же ритуалы.
Найди он смелость последовать собственным убеждениям, в этот момент непременно воскликнул бы «Хватит поклонов! Прекратите! Мне это неприятно!», но он промолчал, решил, что Сын зари достоин немного большего, чем простой человек по имени Кирилл Вдовин.
После завтрака Клавдия Петровна вновь осмотрела рану.
— Еще пару дней и, если все останется нормально, бинты можно будет снять, — сообщила она.
Но лежать эти двое суток в кровати Кирилл не собирался. Несмотря на протесты врачихи, он двинулся в обход дома и окрестностей — надо было понять, где он оказался, и что вокруг творится. Серега потащился следом, неизбежный, как тень или отражение, и столь же бесшумный.
За две недели, что прошли с момента пробуждения, Федор и его люди успели неплохо обжиться.
Они обыскивали квартиры и магазины, и стаскивали к дому, что стал их убежищем, всё, что могло пригодиться — одежду, инструменты, лекарства, продукты, как-то пережившие эти годы. Большую часть «добычи» после осмотра выкидывали, но кое-что оставалось и шло в дело. Правда, не сразу.
Шмотки стирали, как сто лет назад, в тазах, безо всяких машин, и только мылом. Посуду отмывали. Условно-съедобное проверяли на истинную съедобность.
Кроме того, сам Федор и еще двое мужчин по очереди ходили на охоту — ружья и боеприпасы нашли там, где их держали на сохранении сгинувшие хозяева, а дичи вокруг имелось предостаточно. Заготавливали дрова. Время в России всегда меряется от зимы до зимы, и до очередной, если судить по долготе дня, оставалось не так много.
Дом был достаточно велик, чтобы почти два десятка человек разместились тут с комфортом — два этажа, гаражи, сараи, обширный подвал и участок соток в двадцать. Ранее тут обитали небедные люди, то ли погибшие, то ли проснувшиеся слишком далеко от своего жилья, чтобы вернуться к нему.
— Кто не работает, тот не ест, — резюмировал Кирилл, когда они побывали на кухне, где женщины разделывали оленью тушу.
— Так ты раненый, тебе лежать надо, сил набираться, — заметил Серега.
— Но какое-то занятие мне можно подобрать?
Бывший десантник поскреб в затылке, и они вместе отправились к Федору.
Тот поначалу и слышать не хотел, чтобы Сын зари трудился наравне с остальными, но потом сдался, и Кирилла приставили к делу — сортировать принесенные из вчерашней «экспедиции» вещи. Как оказалось, занимались этим в одном из гаражей мальчишки под руководством старейшего из мужчин Арсения Викторовича, сурового и морщинистого, в очках и с бородой.
— Еще один помощник? — проворчал он, а пацаны вытаращились на Сына зари с восторгом.
Копаться в грязных, испачканных в земле и крысином помете вещах было не особенно приятно, но Кирилл терпел, понимая, что помогает людям, приютившим его, раненого.
Серега немного покрутился рядом, а затем ушел.
Они рассортировали груду заплесневелой, частью сгнившей одежды — большая часть отправилась в угол, где собирался хлам, а кое-что Арсений Викторович оставил на протянувшемся вдоль стены верстаке.
— Это девкам отдадим. Мож, пошьют чего, — сказал он. — Так, тащи вон тот рюкзак!
Во время «молебна» он вел себя так же, как и остальные, но сейчас обращался с Сыном зари без особого пиетета, именовал на «ты», не стеснялся на него покрикивать, хотя порой в его взгляде сквозила опаска. Похоже, старик не мог решить, с кем он имеет дело — с обычным молодым человеком или с кем-то и в самом деле непростым.
Мальчишки же, Тимоха и Антон, смотрели на Кирилла, открыв рты, и едва не забывали про работу.
— Так, на пол это вываливай, вот сюда, — командовал Арсений Викторович. — Гаврики гараж распотрошили.
Из рюкзака высыпалась куча железного хлама, проржавевшие инструменты, какие-то детали и, среди прочего, тиски, покрытые краской и поэтому не шибко пострадавшие от времени.
— У нас такие в детском доме были, — сказал Кирилл, поднимая их. — В мастерской.
Вспомнилось низкое, душное помещение, куда их водили на уроки труда, и желчный учитель, честно пытавшийся научить подопечных хоть чему-то помимо обычного «не верь, не бойся, не проси…», токарный станок, запах железной стружки, пронзительный визг фрезы.
Осознав, что задумался, Кирилл завертел головой и обнаружил, что и мальчишки, и Арсений Викторович таращатся на него. В глазах у Тимохи с Антоном застыло разочарование.
— Вы чего, на самом деле верили, что я родился несколько дней назад? — спросил Кирилл. — Из рассвета?
Старик закряхтел, мальчишки отвели взгляды.
— А как взаправду? — несмело спросил Тимоха, тот самый, что все записывал.
Он был старше приятеля и выглядел куда серьезнее — этакий маленький мужчина.
— Я не знал родителей, — сказал Кирилл, — ни отца, ни матери. Рос в детском доме…
Как и все соседи по комнате, да и по этажу, он время от времени гадал — кто они, давшие ему жизнь и оставившие в одиночестве, и почему они так поступили? Вместе с другими грезил, что к воротам подъедет машина, из нее выйдут мужчина и женщина, похожие на него…
Мечта умерла годам к двенадцати.
— То же, что было недавно — это второе рождение, — добавил Кирилл. — Ясно?
Мальчишки закивали, а Арсений Викторович вновь закряхтел, на этот раз недоверчиво.
Они работали вместе еще какое-то время, но потом пришла Клавдия Петровна и заявила, что достаточно. Кирилл и в самом деле устал, поэтому не стал спорить, позволил проводить себя в отведенную для него комнату.
А вечером Серега опять вывел его в гостиную, заполненную народом, и указал на красное кресло.
— Я буду говорить стоя, а вы слушать сидя, — сказал Кирилл. — Во имя Отца, Единственного и Несотворенного, да будет мое именование с сего момента «посланник», и никаким другим.
Лежа в одиночестве, он тщательно продумал речь — первое впечатление всегда самое сильное, и сегодня он должен выложиться по максимуму, показать все, на что способен.
Последователям надо его как-то называть. «Сын зари» звучит пафосно, «пророк» или «мессия» — глупо, а «учитель», «гуру» или «наставник» — банально, и не совсем удачно. Зато слово «посланник», что на греческом библейских времен звучало как «ангел», хорошо подходит к ситуации.
Он всего лишь вестник, не более того.
Во имя Отца, Единственного и Несотворенного, — повторил Кирилл, — того, кто прислал меня сюда, того, кто есть Единое, выше которого нет ничего, тот, кто есть Бог истинный и Отец всего. Дух незримый, кто надо всем, кто в нерушимости, кто в свете чистом, тот, кого никакой свет глаза не может узреть…
И вновь на помощь ему пришел «Апокриф Иоанна», сочиненный безымянным гностиком.
— …не подобает думать о нем, как о богах, ибо он больше бога, ведь нет никого выше него…
Кирилл всегда легко управлялся со словами, это обнаружилось еще в детском доме, и позже, в универе, он этот талант отшлифовал, специально вступив в дискуссионный клуб и пройдя спецкурс по ораторскому мастерству. Тогда он думал, умение говорить пригодится при построении карьеры, но никогда не подозревал, что придется выступать перед такой аудиторией.
— …у него нет в чем-либо недостатка, нет того, чем он мог бы быть пополнен, но все время он полностью совершенен в свете, и все, что есть зло, нечистота и непорядок, не могут быть произведены от него…
Его слушали. Тимоха записывал, прочие морщили лбы, пытаясь понять, что же такое говорит «посланник», а Кирилл думал, что подобные проповеди не звучали на Земле лет семьсот, с тех пор, как сгорели на кострах последние альбигойцы. Они исповедовали схожее учение: мир есть зло, грех и грязь, и благой бог не имеет к его созданию никакого отношения.
— …и что мы видим вокруг, добро ли и свет, или разрушение и гнусность? — Он вскинул руку, приковывая к ней внимание слушателей, ломая монотонность, убийцу интереса. — Каждый видит для себя, каждый видит, что есть наш мир, и что есть Отец! Достаточно!
Кирилл отвернулся, сделав вид, что собирается уйти — но если он все сделал правильно, его должны остановить.
— Но как же… Это все? — подал голос толстяк с приплюснутым носом, откликавшийся на Стаса.
Кирилл обернулся:
— Дальше я буду говорить лишь для тех, кто готов принять знание, кто способен понять Иисуса, сказавшего, «тот кто не возненавидит своего отца и свою мать, не сможет быть моим учеником, и тот, кто не возненавидит своих братьев и своих сестер, и не понес свой крест, как я, не станет достойным меня». — А это уже было из «Евангелия от Фомы», апокрифического, тайного сочинения, многие века числившегося в списках запретных книг и католической и православной церкви. — Но вы готовы, вы способны?
Первым отозвался, как и следовало ожидать, Серега.
— Конечно, — кивнул он.
— И я, и я! — воскликнул Тимоха.
Дина склонила голову, ну а следом зазвучал нестройный хор одобрения.
— Тогда клянитесь! — сказал Кирилл. — Если хотите знать то, что глаз не видел, и ухо не слышало, и на сердце человеку не пришло, знать верховное благо, возвышающееся надо всем…
Эту клятву придумал гностик по имени Иустин, и до двадцать первого века от его сочинений дошли лишь обрывки.
Они повторяли, послушно шептали то, что он говорил, от тринадцатилетнего Тимохи до Арсения Викторовича, которому вряд ли было меньше семидесяти. Вроде бы разумные, образованные люди воспроизводили бредни, отброшенные как интеллектуальный и религиозный сор еще в древности.
Нельзя сказать, что Кирилл испытывал какую-то особенную симпатию к учению гностиков, нет, просто он знал о нем достаточно, чтобы создать нечто удобоваримое, и помнил множество «священных» текстов. Кроме того, он понимал, что использующиеся в учении христианские термины и упоминание имени Иисуса вызовут доверие к новой идеологии.
Не особенно умный человек может даже подумать, что это разновидность православия.
— Вы произнесли это, — заключил он, когда немного отстававшая Клавдия Петровна замолкла, — и теперь вы принадлежите к числу тех, кто, как сказал апостол Фома, «блаженны единственные и избранные, ибо вы найдете царствие. Ибо вы от него, и вы снова туда возвратитесь».
Умение видеть и чувствовать, что происходит со слушателями, относится к числу качеств, необходимых оратору, Кирилл владел им в полной мере. Он почувствовал, что его «последователи» устали и ошеломлены, и дальнейшие речи будут столь же бессмысленны, как полив бархана.
— На сегодня достаточно, — проговорил он. — Приступим же к трапезе.
Ужин прошел в необычайном молчании: параллельно с пережевыванием пищи материальной все усваивали пищу духовную.
После ужина в комнату Кирилла проскользнула Дина и, не успел он сказать хотя бы слово, опустилась на колени.
— Я пришла покаяться, — обронила девушка, глядя в пол.
— Э… в чем же? — спросил бывший журналист, чувствуя себя на редкость неловко.
Одно дело — произносить речи, и совсем другое — принимать исповедь, выслушивать рассказ о грехах, точнее о том, что другой человек считает грехами, и снимать тем самым тяжесть с его души. Нет, он не был готов к такому повороту событий.
— Я грешна. — Дина стрельнула глазами, вновь опустила их, но Кирилл понял, что краснеет. Он ощущал идущее от девушки мягкое притягательное тепло, ему было приятно даже смотреть на нее. Дина продолжила: — До того, до того как все это случилось, я жила неправильно: тусовки, парни, дорогие тачки, вечеринки в клубах, золотые цацки…
— Так, стоп! — поспешно перебил он. — Ты хочешь мне поведать о делах того мира?
— Ну, да…
— Но ведь тот мир не стоит ничего. — Кирилл покачал головой. — И как сказал тот же апостол Фома — «кто нашел мир — нашел труп, и тот, кто нашел труп — мир недостоин его».
— Но как же… — Дина выглядела ошеломленной и недовольной.
— Рассказывая о делах, причастных к тому миру, ты умножаешь их, — сказал Кирилл. — Из того мира нужно бежать, избавляться от всего, что тебя с ним связывает, так что иди и подумай над этим.
Она помялась немного, затем поднялась и вышла.
Она наверняка хотела остаться, побыть с Кириллом наедине, да и он был не против, только не мог этого себе позволить — только что изрекал высокие истины, а через полчаса заманил в комнату сексуальную девицу.
Это вызовет не почтение и уважение, а разочарование и злобу.
— Иначе никак, — проговорил Кирилл негромко, едва за Диной закрылась дверь.
Эх, если бы они встретились при других обстоятельствах… Если бы они встретились при других обстоятельствах, такая цаца, привыкшая к хорошей жизни и богатым мужикам, на него даже и не взглянула бы. Да, это не Мила, разглядевшая что-то в тощем детдомовце и вышедшая за него, несмотря на протесты родителей.
То ли оттого, что вспомнил о жене, то ли по какой еще причине, но этой ночью Кириллу явился сон, что снился долгое время после ее гибели: пустая дорога, переходящая ее женщина, и несущаяся с диким ревом машина, похожая на болид «Формулы-1».
Он знал, что все произошло не так, но видел почему-то именно это.
Проснулся Кирилл в холодном поту, а затем долго не мог уснуть, лежа в полной темноте, вслушиваясь, как шумят за окном деревья, завывает вдали собака и ходит около ворот позевывающий часовой.
А утром, после завтрака, Кирилл заявил, что хочет пойти «на добычу».
— Но вы… ты же ранен, — возмутился Федор, услышав эту просьбу.
— Не настолько сильно. Вон, Клавдия Петровна подтвердит.
Рыжая врачиха заявила, что рана зарастает хорошо, и что «больному» ходить можно, разве что таскать тяжести не рекомендуется.
— Я с тобой пойду, — заявил Серега. — Одного не отпущу. И еще пару человек нам дайте.
Федор почесал нос, и согласился.
Вскоре они уже выходили из ворот. Впереди шагал кудрявый Дима, а прямо перед Кириллом — рыжая Ирка, и оба с рюкзаками. Бывший десантник оказался позади, и за спиной его тоже болтался рюкзак, большой, туристический, с каркасом.
Без груза остался только «Сын зари».
Двинулись в сторону поднимавшихся над зарослями высоток.
— Мы там почти всё осмотрели, — рассказывал на ходу Дима, — но один дом остался. Сегодня в него заглянем. Счастье еще, что этот район мало пострадал от пожаров, только отдельные квартиры сгорели.
За поворотом они уткнулись в груду ржавого железа, некогда бывшую двумя автомобилями. Водители уснули вместе со всеми и погибли, когда машины столкнулись. Ну а тем, что уцелело после пожара, занялись падальщики.
«Почему же звери не трогали тех, кто спал? — подумал Кирилл, глядя на белые кости. — Тогда бы сожрали всех, ведь от мух, тараканов и муравьев не укроешься нигде, разве что в подводной лодке. Да и там бактерий полно. Всё это и вправду похоже на чудо. Неудивительно, что моим бредням верят».
Главное — допустить возможность того, что чудо возможно в принципе. А дальше все идет намного легче.
Дорога пошла вверх. Они миновали небольшой стадион, заросший густым кустарником, из которого торчали футбольные ворота и фермы с остатками баскетбольных щитов. Прошагали через арку в выстроенном буквой «П» доме и оказались в просторном дворе.
— Вон тот, — сказал Дима, указывая вперед, где виднелась одноподъездная высотка. — Начнем сверху, как обычно.
— Во имя Отца, Единственного и Несотворенного, — добавил Кирилл.
— Это всегда н-надо г-говорить? — спросила Ирка, поглядев на него с опаской.
— Когда приступаете к важному делу, — сказал Кирилл. — Ну что, пошли?
Чтобы попасть в дом, пришлось выломать покосившуюся и намертво заклиненную дверь. В подъезде окунулись в запах плесени, сырости и тот неприятный дух, что обыкновенно возникает там, где долго не жили и не появлялись люди.
Подъем по лестнице дался Кириллу тяжелее, чем он ожидал — навалилась дурнота, закружилась голова, тупой болью напомнила о себе рана, так, что он даже приостановился. Но тут же поспешил дальше, понимая: стоит лишь показать слабость, как Серега потащит его обратно.
И тогда уже не помогут никакие цитаты из апокрифических евангелий.
На верхней лестничной площадке их встретили крысы. При виде людей зверьки неохотно разбежались.
— Давай вот в эту, — решил Дима, вновь поднимая топор.
Проржавевший замок не выдержал первого же удара, и дверь с хрустом распахнулась. Бывший десантник проскользнул внутрь первым, вскинув автомат. Практически сразу сообщил:
— Чисто. Никого.
Как вскоре выяснилось, он сказал не совсем правду — в обгорелом кресле у окна сидел костяк с давними следами гари. По всему выходило, что хозяин квартиры заснул с горящей сигаретой в руке, та выпала и случился пожар, оставшийся, к счастью, локальным.
— Отчего-то всё б-быстро п-потухло, — заметила Ирка, шмыгая носом.
Заикалась она, похоже, не от страха перед Сыном зари, а просто так, с детства.
— На наше счастье. — Дима хмыкнул. — Давай, ты на кухню, а мы в комнатах пошарим.
Рыться в заброшенной, грязной квартире было неприятно — всюду пыль и грязь, в углах лежит крысиный помет, кое-где на потолке плесень, в одной из стен красуются трещины, а обои висят неопрятными лохмотьями. Кирилл особенно не напрягался, берег себя, только помогал Сереге, деловито потрошившему шкафы.
— Смотрите, что я нашел, — похвалился Дима, выбираясь из соседней комнаты. — Вещь!
В руках он держал прямоугольную коробку из черного пластика, некогда бывшую дорогим ноутбуком последнего поколения, а ныне ставшую куском бесполезного, мертвого хлама.
— Да, неплохо было бы, если б они опять работали, — вздохнул Серега.
— Нет, ни в коем случае! — воскликнул Кирилл с неожиданной даже для себя самого горячностью. — Мир стремится уловить вас в свои сети, те, кто создал и поддерживают его, веками создавали все более сложные ловушки для частиц Предвечного Света, что стали душами человеческими, и это — ловушка наиболее совершенная! Да не сотворишь никогда ты машины с подобием разума человеческого!
Дима почесал в затылке и с видимым сожалением отбросил ноутбук в угол.
Из кухни выглянула привлеченная шумом Ирка, проговорила недоуменно:
— Чего это вы т-тут ш-шумите?
— Рабочий момент, — пояснил Кирилл. — Не обращай внимания.
В этой квартире не нашли ничего интересного, перебрались в следующую, где наткнулись на змеиное гнездо. Дима едва успел отскочить, когда из-под дивана, злобно шипя, выползла гадюка длиной чуть ли не в метр. Вторая тут же выбралась из темного санузла.
— Отступаем, только медленно и без резких движений, — велел Серега, водя стволом из стороны в сторону.
Кирилл испытал облегчение, вновь очутившись на лестничной клетке. Вспомнилось самое первое «пророчество», сделанное, когда он еще не пришел в себя, ничего не соображал. Змея того мужика с охотничьим ружьем все же укусила, и счастье, если он выжил, ведь противоядие сейчас взять негде.
Все же интересно, что это за облако желтого света, посреди которого ему «повезло» проснуться?
Третья квартира оказалась «урожайной». Ее хозяин, похоже, основательно готовился к голодным временам. На антресолях нашлись железные банки с разной крупой, на балконе — ящик тушенки, а в шкафу — настоящий склад брезентовых рабочих комбинезонов и резиновых сапог.
— Загружаемся, — скомандовал Дима. — Жаль, остальное сгнило…
Помимо тушенки, обнаружились рыбные консервы, но когда вскрыли одну из банок, наружу полезла гнилостно-желтая слизь. Вонь пошла такая, что все зажали носы. Стало ясно: есть это не станет даже очень голодный шакал.
— Может, я все же возьму что-нибудь? — предложил Кирилл. — Одежду хотя бы… Кто не работает, тот не ест.
— Ты работаешь. Делаешь то, что никто больше не может, — непреклонно сказал Серега. — Ты говоришь то, что нужно, и, это, как бы объясняешь все дела. А таскать тяжести — оставь людям попроще.
С этим спорить было сложно.
Несмотря на то, что, когда спускались по лестнице, набитые рюкзаки уже гремели, они заглянули во все квартиры. Везде было одно и то же: грязь и пыль, запустение, пауки и ящерицы, осколки прежней жизни. Трижды натыкались на трупы, причем один раз на относительно свежий: пожилая женщина, проснувшаяся после многолетнего сна, просто не смогла выбраться из квартиры.
— Она одна тут была, что ли? — задумчиво сказал Дима, когда они выбрались из подъезда на свежий воздух. — Жутко ей пришлось, должно быть… Кричишь, а никто не слышит, и вокруг… всё это. Я-то хоть в супермаркете очнулся, ну где охранником работал, и был там не один: и продавщицы, и покупатель — все вместе мозгами шевелили, друг друга успокаивали.
— Куда же они делись? — спросил Кирилл.
— Не знаю, — пожал плечами Дима. — Решили до дома добираться и сгинули, наверное.
В кустах зашуршало. Все притормозили.
Из ветвей выбралась собака, крупная и лохматая, похожая на помесь кавказской овчарки и лабрадора. При виде людей она зарычала, прижала уши, верхняя губа встопорщилась, обнажая мощные клыки.
Рядом с первой псиной объявилась вторая, третья. Но нападать они не спешили — хищники, выросшие из домашних животных, за последние дни выучились узнавать и уважать огнестрельное оружие.
— А ну-ка идите сюда, — позвал Серега. — Будет у нас свежее мясо на обед…
Он не успел закончить фразу.
Издалека, откуда-то из-за домов, донесся выстрел, и собаки кинулись прочь.
— К-кто это там палит? — нахмурилась Ирка.
— Это за Родионова, ближе к берегу, — прикинул Дима, задумчиво почесывая в затылке. — Давно хотим туда на разведку сходить, но все никак не соберемся, время не выберем.
— Ничего, теперь соберемся. — Серега улыбнулся. — Я и один могу.
— Можешь? — засомневался Дима. — Хотя сейчас не до того, надо добычу тащить…
На обратном пути не встретили никого, не попалось ничего интересного. Вскоре они уже были на месте. Добытые продукты и шмотки потащили в гараж на сортировку, Кирилл отправился к себе.
Вылазка далась куда тяжелее, чем хотелось бы. Отдохнуть не помешает. Кроме того, надо подумать, о чем говорить вечером.

Глава 4

Новый кабинет нравился Дериеву куда меньше старого, и не в последнюю очередь из-за того, что тут дуло из окон. Что только ни делали — меняли стекла, осматривали рамы — ничего не помогало. Гнусные сквозняки все равно отыскивали невидимые щели и отравляли майору жизнь.
Если бы не та неприятность во время грозы, он бы ни за что сюда не перебрался.
— Ну что, товарищи, начнем, — сказал глава коммуны, отгоняя желание встать и прикрыть окно поплотнее. — Так, что там у нас на повестке дня? Кто хотел первым говорить? Василич, ты?
Широколицый, коротко стриженый командир разведчиков кивнул и начал докладывать.
Территория до Панина под их полным контролем, в здании бывшего военкомата устроен опорный пункт, надо перебросить туда одну из новых бригад, чтобы навести порядок в окрестностях. Дальше ходят только патрули, но на Свободе и на Сенной их уже дважды обстреливали, причем безо всяких разговоров.
— Обстреливали? — риторически переспросил майор, когда Василич замолк. — Ладно. Отставим пока расширение, будем осваивать то, что есть. Что у нас с процессом?
И он перевел взгляд на Александра Александровича, некогда трудившегося прорабом на стройке в Кузнечихе, а теперь координирующего действия всех бригад под началом Дериева.
Тот рассказывал, как всегда, обстоятельно и занудно, упоминал чуть ли не каждый кирпич и тачку вывезенной земли. Чтобы понять, как идут дела в целом, и как движутся работы на разных объектах, приходилось шевелить мозгами, складывать мозаику из отдельных деталей.
— То есть с храмом Владимирской Божией Матери вы закончили? — не выдержал, перебил отец Павел, появившийся в коммуне недавно и не успевший еще привыкнуть к манере бывшего прораба.
— Так я о чем и говорю! — обиженно воскликнул тот. — Проведена очистка территории…
— Закончили-закончили, — вмешался Дериев. — Завтра можно службу проводить.
— А надо ли? — мрачно спросил Александр Александрович.
— Это не обсуждается, — отрезал майор. — Мы кормим людей, выдаем одежду и вещи первой необходимости, защищаем, даем работу, но этого мало. Есть духовные потребности, их необходимо удовлетворять, и для этого религия подходит лучше всего. Ведь так, отец Павел?
— Истину говорите, Артур Егорович, — кивнул священник, дородный и бородатый. — Окормление верующих — первейший долг всякого пастыря, а так же утешение тех, кто в сокрушении духа пребывает, вне зависимости от того, считают они себя православными или нет.
— Так, можно еще я скажу? — вмешался Василич. — Тут дело такое…
— Давай. — Дериев покосился на командира разведчиков удивленно: тот выглядел до странности неуверенным, мялся и смотрел в сторону.
— Вы помните, что у нас один из бойцов сбежал, Сергей Матвеев? — спросил Василич.
— Тот, что помог удрать одному из работников бригады Саленко? — уточнил Александр Александрович.
— Да. — Майор скрипнул зубами.
Он хорошо помнил того молодого нахала и слова, произнесенные еще в старом кабинете — «ничто и никто не поможет тебе, когда пламя явится во мраке, и кров над твоей головой рухнет!». Дериев старался убедить себя, что все это совпадение: ведь не мог же доходяга из интеллигентов и вправду знать, что во время грозы молния ударит в крышу?
Но нет-нет, а закрадывались мыслишки, что тогда он столкнулся с необычным человеком.
— Так этот Матвеев опять появился, — сказал Василич. — Ночью выследил патруль и скрутил одного из наших, Славку Морпеха.
— Что у тебя за бойцы, если их так легко взять можно? — с неудовольствием пробормотал майор.
Настала очередь обижаться командиру разведчиков.
— Дело не в них, дело в Матвееве, — сердито проговорил он. — Этот из боевых, он такую подготовку прошел, что роты обычных дуболомов стоит или взвода иного спецназа. Так вот он Славку скрутил и допрашивал, а потом ему лапшу всякую на уши вешал.
— Про что? — поинтересовался Александр Александрович.
— А про Сына зари.
— Я слышал о нем. Ваши люди передают из уст в уста рассказы о его чудесах, — протянул отец Павел. — Якобы он видит будущее, имеет власть над животными, обладает способностью исцелять.
— Вот именно, что «якобы»! — резко сказал Дериев. — Мы собрались тут обсуждать серьезные дела, а не фантастику. Сказки и бредни не помогут возродить цивилизацию, для этого нужна правильно организованная идеология. И она у нас будет.
— Истинно так, — кивнул священник. — Учение Христово одолеет любой соблазн, всякое измышление диавольское. А то, что говорит этот Сын зари, внушено ему врагом рода человеческого.
— Ну, как хотите. Только мы еще намучаемся с этим Сыном зари, вот увидите, — пробурчал Василич и с недовольным видом сложил руки на груди.
— Так сделай, чтобы не намучались. — Майор посмотрел на командира разведчиков так, как он умел — чтобы собеседник почувствовал вину, а потом забегал, точно ужаленный. — Отыщи логово, где он прячется, оно не может быть далеко, и притащи мерзавца сюда. Так, что еще?
— Я не закончил, — поднял руку бывший прораб.
Пришлось дослушать его нудный доклад и лишь затем перейти к делам более веселым. Первый молебен в восстановленной церкви назначили на завтра, для чего отменили утренние работы, да еще на полдень определили время для показательной казни — расстрела троих преступников.
— Может быть, проявите милосердие? — осторожно поинтересовался отец Павел.
— Нет, — покачал головой Дериев. — Сейчас время не милосердия, а жесточайшей дисциплины.
Один из тех, кто завтра лишится жизни, попытался бежать, другие двое отказались работать. Если позволить таким поступкам остаться безнаказанными, то коммуну охватит хаос, и они никогда не возродят цивилизацию.
— Новые люди есть? — спросил майор у Василича, когда обсудили вопрос насчет бани за Советским рынком.
Если не запустить ее в ход, то неизбежно возникнут эпидемии.
— Трое, — сообщил глава разведчиков. — Две женщины, и еще один… батюшка.
И он иронично глянул в сторону отца Павла.
— Неужели Господь посылает мне собрата по духовной брани? — спросил тот и перекрестился.
Дериев в очередной раз напомнил себе, что пусть этот поп ему не нравится, без него не обойтись. Нельзя содрать с него рясу и загнать в созданную несколько дней назад команду ассенизаторов.
— Ладно, это без меня, через Панкратова. — Он кивнул на заместителя, ответственного за «кадровую политику», после чего поднялся, давая всем понять, что совещание закончено.
Хватит на сегодня работать, пора отправиться к себе, туда, где его ждет бутылка выдержанного коньяка и девчонка из особой «бригады». Красивая, вымытая, умелая и на все готовая.
Цивилизация цивилизацией, а отдыхать тоже нужно.

* * *

— Во имя Отца, Единственного и Несотворенного, — проговорил Кирилл, и фразу эту повторили остальные.
Все, кроме одного.
Смолчал пришедший сегодня со стороны площади Сенной грязный и заросший щетиной мужик по имени Григорий. Около магазина «Евро» он наткнулся на Федора и после короткого разговора попросился к ним, сказав «ну его в задницу, надо жить как человек».
Как выяснилось позже, после пробуждения он перебирался из дома в дом, из квартиры в квартиру, прятался от хищников и выискивал что-то съедобное. Похудел, одичал, несколько раз встретил других людей, но не обрадовался, а предпочел укрыться.
Кириллу показалось, что Григорий слегка тронулся умом.
Сейчас он сидел, оторопело моргая и пытаясь понять, что за ерунда творится вокруг, и мысли его читались на лице — они все что, с ума сошли, и чего за ересь несет этот молодой хрен, и кто он вообще такой, на батюшку вроде не похож…
— Тот же, кто отпал от Отца, преисполненный силы, родился от Осознания и Материи, родился извивающимся, подобно зарнице, отраженной в бесконечных водах неизмеримой глубины, — продолжал говорить Кирилл.
Сегодня ему предстояло рассказать о Демиурге, злом творце гностических текстов, создавшем мир и человека. Что самое неприятное — относящиеся к нему знания в голове перемешались, подходящих цитат вспомнить не удалось, и поэтому он импровизировал, сочинял на ходу, отталкиваясь от того, что помнил.
Тимоха шуршал карандашом по бумаге, прочие слушали с напряженными физиономиями, щетинистая челюсть Григория отвисала все больше и больше, лоб усиленно морщился.
— Проникните же в смысл речи апостола Филиппа, некогда написавшего «мир произошел из-за ошибки», — говорил Кирилл, изображая полную увлеченность собственной речью и в то же время внимательно наблюдая за слушателями, — ибо ошибка эта есть на самом деле грех, ведь тварь пожелала сравняться с творцом, Отраженный завистливо возмечтал стать вровень с Первым Светом, с тем, кто создал его. Он сотворил тюрьму для детей света и облек их в одежды кожаные, он, тот, кого именуют Вторым Светом, сказал тем властям, что были с ним: «пойдем, создадим человека по образу и подобию Бога, дабы его образ мог стать светом для нас». И они создали общими силами по знакам, что были даны им, и каждая из властей дала знак и вид образа, увиденного в своей душе…
И снова он цитировал «Апокриф Иоанна» и про себя смеялся, как, должно быть, забавно это выглядит — вроде бы нормальный, разумный молодой человек несет что-то очень похожее на бред сумасшедшего.
Что за «власти» или «архонты» помогали Демиургу, он объяснит в следующий раз, а сегодня пусть поломают головы.
— Но ничего не происходит вне воли Отца, — тут Кирилл покачал головой и изобразил торжествующую улыбку, — и как говорит апостол: «архонты думали, что они делали то, что они делали, своей силой и своей волей. Но Дух святой втайне совершал все через их посредство, как он желал»…
А это уже «Евангелие от Филиппа», заумная и невнятная писанина, где можно отыскать цитату на любой случай. Да и растолковать ее так, как нужно тебе. Вряд ли хоть один из учеников Христа имел отношение к ее созданию. Тут постарался некто, желавший примазаться к славе того, кто был распят на кресте.
И, пожалуй, хватит мудрых рассуждений — народ начинает скучать.
Пора перейти к вещам конкретным, и тут лучше всего подойдет другое поддельное евангелие — от Фомы.
— Но злоба их велика! — Кирилл указал вверх, затем повел взглядом по сторонам, показывая, что «архонты», они же «власти», прячутся вокруг и только ждут случая устроить какую-нибудь гадость. — Поэтому блажен человек, который знает, в какую пору приходят разбойники, поэтому он встанет, соберет силы и препояшет свои чресла, прежде чем они придут.
И теперь парочку конкретных советов насчет духовной бдительности, небольшой ритуал для очищения… Назовем его, скажем, «Омовение Светом». И под конец напомнить, что они — избранные, соль земли и даже круче.
— И всегда помните, — сказал Кирилл, — человек святой свят весь, вплоть до тела его. Ибо, если он получил хлеб, он освятит его, или чашу, или другое все, что он получил — он очищает это.
Кирилл отступил на шаг, показывая, что закончил.
Несколько мгновений все сидели неподвижно и молча, затем Федор кашлянул, Дина порывисто вздохнула, Стас помотал лысой головой, и Кирилл понял: дело срослось — он сумел произвести на них впечатление. Еще несколько дней, рана затянется, они будут в его власти… И тогда он сможет уйти, отправиться наконец на поиски дочери!
— Ну что, ужинать? — несмело спросил Арсений Викторович.
— Э, погодите, — вмешался Григорий, ожесточенно чесавший подбородок. — Вот я не понял, это «умывание свечением» что, каждый час надо совершать или как? Три раза в сутки?
Видно, новенький сообразил, что если прямо заявит о своем скепсисе, то вряд ли встретит понимание, и решил выразить его косвенным образом — вроде бы никого не обижая и ни на что не претендуя.
Кирилл улыбнулся и отвернулся.
Захлопотала Клавдия Петровна, задвигались остальные, сглаживая неловкость, но он видел, что момент запал всем в память — как же так, Сын зари оставил вопрос без ответа? Ничего, надо дождаться, когда они сами к нему вернутся, и тогда он знает, что сказать.
Ужинали, как обычно, вместе, в большой комнате, где устанавливали столы на козлах, и Серега сидел рядом с Кириллом.
— Слушай, так чего, это, как бы с «Омовением Светом»? — спросил бывший десантник, покончив с едой. — Насколько часто его и вправду делать? Каждый час?
— Если я отвечу «да», то это станет для вас обязательным, — покачал головой Кирилл, — но окажется вам не по силам. Вы будете пропускать, раздражаться и впадать в грех уныния. Если скажу «нет», то вы потребуете другого числа — пять раз в день, три раза… Поэтому не спрашивайте меня о том, о чем я должен безмолвствовать, ведь было до этого много людей, что задавали слишком много вопросов посланникам Отца и пошли на верную смерть из-за того, что разонравилось им их учение.
Григория, судя по мрачной физиономии, Кирилл не убедил, но на остальных слова произвели впечатление.
— А что, были другие? — спросил Тимоха.
— Конечно. Я никогда не утверждал, что первый и единственный. — Кирилл представил, как смотрелся бы рядом с настоящим пророком, уверенным в своей правоте, и едва удержался от улыбки. — Были и другие, и тот, кто сказал «видевший меня видел Отца», среди них первый и наилучший.
Вновь заскрипели мозги в головах — люди, считавшие себя христианами, но ходившие в церковь разве что на венчание и крестины, принялись вспоминать, откуда цитата.
А ведь это каноническое «Евангелие от Иоанна», а не замшелый апокриф.
В этот раз после ужина к Кириллу заглянул Антон Семенович, которому повезло заснуть и проснуться, спустя годы, вместе с семейством — женой, сыном и дочерью лет десяти. Именно его отпрыска, названного в честь отца, Сын зари «исцелил» прикосновением, будучи при этом без сознания.
Папаша, то и дело кланяясь, принялся лопотать насчет того, что «посланник» должен принять его покаяние.
Пришлось спровадить его примерно теми же словами, что и Дину.
Следующие два дня походили друг на друга, точно доски из одного забора. Утренняя молитва, вечерняя, обе «во имя Отца, Единственного и Несотворенного», «Омовение Светом», о котором Кирилл, честно говоря, сам вспоминал лишь тогда, когда видел, как его делают другие.
И вечерняя проповедь, которую он предпочитал называть «беседой»…
Кирилл рассказывал о том, как из осознавшего себя Отца возникли Дух и Материя, как Демиург позавидовал сотворившему его и попытался по примеру Первого Света отразиться, и у него вышло множество «копий» разной силы и разумности, и они стали его помощниками и слугами, архонтами и властями, ангелами и богами, лишенными истинной души, хотя и могучими.
Похищенные частицы Духа стали душами людскими, и чтобы они не вернулись, их заключили в материю, в тела, а дабы было им где пребывать, Демиург сотворил мир — громадную темницу, обиталище зла, вырваться из которого души сами не могут, поскольку переходят из тела в тело.
И свет их многие века омрачался, делался все более тусклым, князь же мира сего держал людей в рабстве и вместе со своими «детьми» измышлял новые и новые ловушки. И зов к свободе, живущий в разлученных с Отцом частицах Первого Света, становился все более слабым.
Именно Демиург стал жестоким и завистливым Богом Ветхого Завета.
Слушали Кирилла все так же внимательно, даже отмытый и побрившийся Григорий сидел открыв рот. Особым усердием отличался лысый Стас: молился так, что едва не расшибал себе лоб, и по вечерам, пока хватало света, усердно переписывал то, что зафиксировали Серега и Тимоха. Делал копию для себя.
Серега по-прежнему оставался на положении первого ученика, ревниво охранял этот статус и оберегал посланника, точно заботливая нянька — огромная, сильная, как медведь, и вооруженная автоматом. Иногда его забота становилась чрезмерной, но ее приходилось терпеть: бывший десантник был тем человеком, от которого зависело слишком много.
Странных снов и «воспоминаний» о будущем больше не случалось, и Кирилла это откровенно радовало.
Он работал наравне с остальными, хотя по-прежнему берегся, и рана понемногу зарастала. Клавдия Петровна, делавшая перевязки, улыбалась все более спокойно.
Они изо всех сил запасали продукты — собирали грибы, лазили по одичавшим садам и брошенным квартирам, ходили на охоту, но та становилась все более сложной: звери, напуганные возвращением сгинувшего было царя природы, уходили из города. Счастье еще, что в Нижнем пока оставалось большое количество птиц.
Они рубили дрова и складывали под навесом в поленницу.
Кирилл старался держаться подальше от Дины, хотя избавиться от мыслей о ней не мог. Изредка ловил ее заинтересованные взгляды и понимал, что девушке он нравится не только как «Сын зари» и «посланник».
Она видела в Кирилле мужчину, и это его одновременно радовало и пугало.
На второй день, вечером после беседы, он вышел во двор, чтобы перевести дух и помыть руки перед ужином. Кирилл уже закончил свои дела и возвращался, огибая дом, когда услышал доносящиеся из-за угла голоса.
— Слушай, ну ты чего, а? — уныло вопросил, судя по гнусавому голосу, Игорь, молчаливый и прыщавый молодой человек.
— Нет! — резко ответила Дина. — Отстань!
— И что же мне делать? — Игорь, похоже, был готов разрыдаться.
— Вот уж не знаю. — Девушка его жалеть не собиралась. — Я не одна здесь женщина, усвоил?
Кирилл вывернул из-за угла, и обнаружил, что Игорь замер у крыльца, кулаки его сжаты, а Дина стоит на ступеньках — лицо красное, злое, глаза сердито прищурены.
— Что тут у вас? — спросил Кирилл.
— Так, разговор, — девушка тряхнула волосами и вошла в дом, а молодой человек отвесил «посланнику» поклон.
Кирилл поморщился — до сих пор не мог привыкнуть к этим знакам почтения.
— Пойдем ужинать, — сказал он, стараясь не глядеть на Игоря, чтобы тот не прочитал в чужом взгляде торжество.
Дина только что отшила ухажера, и наверняка не в первый раз!
Нравы в небольшой общине были, с одной стороны, свободные, а с другой — не слишком вольные. Федор жил с Еленой, дородной тридцатилетней «вдовушкой», как она себя называла. Прочие устраивались как умели, но безо всякого насилия, по обоюдному согласию.
— Да, конечно, — пробормотал Игорь, глядя в землю.
И они пошли ужинать.
После того, как с едой было покончено, Кирилл попросил у Сереги принести записи, сделанные с его слов. Настала пора проверить, что они там накалякали, запомнить главное, чтобы потом не ошибаться.
Понятно, что запутанность и многосмысленность идут лишь на пользу религиозному учению, но всему есть предел. Если пророк будет на каждом шагу противоречить сам себе, то рано или поздно у его последователей возникнут сомнения: пророк ли он вообще?
— Конечно, — бывший десантник кивнул. — У Стаса отберу, и притащу.
Солнце уже зашло, но в комнате, где жил Кирилл, горели свечи в старинном канделябре. Его отыскали несколько дней назад, а свечи в железных ящиках, куда не смогли пробраться вездесущие крысы и мыши, принесли еще до появления «Сына зари» на Яблоневой улице.
Серега вернулся быстро. Притащил кипу исписанных листков.
— Вот, — сказал он. — Тут такое дело, я тебе не сказал и другим велел не говорить сразу…
— Что такое? — насторожился Кирилл.
— Сегодня днем, когда вы со Стасом за добычей уходили, сюда явились люди. От Дериева. Трое, рога и копыта — двое с автоматами, я их только по именам знаю. И мужик из помощников майора.
— И чего они хотели?
— Чтобы мы к коммуне присоединились. — Серега вздохнул и почесал голову. — Добровольно. Я им не показывался, но Федор все сказал, как надо: что мы сами по себе, вас не трогаем, и все такое. Правильно он сделал?
— Да, конечно. — Сердце кольнуло словно иголкой, и Кирилл ощутил тревогу.
Глупо надеяться, что их оставят в покое. Ведь отсюда до территории, где железной рукой хозяйничает Дериев, рукой подать, особенно по прежним, цивилизованным меркам. И дым из трубы дома, где они обитают, хорошо видно с Советской площади.
Рано или поздно майор подомнет под себя всех соседей.
Да, надо уходить отсюда, и как можно быстрее — на другой берег реки, туда, где ждет отца Машенька.
— Иди, — сказал Кирилл. — Я займусь вашими писаниями, погляжу, что вы тут наворотили.
Серега глянул на него подозрительно — до сих пор, кажется, думал, что Сын зари собирается уничтожить или сократить посвященное ему «евангелие» — но ослушаться не посмел.
Кирилл же обратился к записям.
Под заголовком шло вольное переложение неудачной шутки, ставшей одним из догматов их крошечной «секты» — про семь дней, якобы потраченных на то, что Демиург всячески соблазнял новоявленного посланника, обещая ему кучу золота, высокие должности и всех баб в окрестностях. А тот отбивался изо всех сил и укреплялся верой. И только через неделю выбрался из того светового облака.
Кстати, он же вроде придумал, что это такое… Не забыть бы.
В семь дней искушения поверили сразу и бесповоротно, несмотря на нелепость этой сказки — такой срок прожить без воды практически невозможно, будь ты хоть пять раз пророк, а никакого ручья или озера в желтом свечении не наблюдалось.
— О, мой бог, — прошептал Кирилл, переходя к записям того бреда, который он изрекал, будучи без сознания.
«Капли Света Вечного»… «ангелы, ставшие демонами»… «верьте говорящему»…
И в этот самый момент его прихватило в первый раз — показалось, что не сидит на койке в комнате, а стоит на перекрестке безумного количества дорог, и все они начинаются у него под ногами: серые асфальтовые и бетонные, желтые и коричневые проселки, вовсе неприметные тропки. От неожиданности вздрогнул, и понял, что бежит с автоматом в руках, и оружие вздрагивает, выплевывая пули.
Через мгновение Кирилл обнаружил себя там, где и был: в уютном полумраке, рядом с горящей свечой. Но в сердце появился холодок — неужели опять начались видения будущего?
Но при чем здесь многочисленные дороги? Не может же быть их столько?
Неожиданно вспомнил день, когда забирал жену из роддома. Теплое летнее утро, улыбающаяся Мила, сверток в ее руках, хитрая физиономия санитарки. И он сам, ошалевший…
Обнаружил, что вопит что-то, стоя на трибуне, а впереди, целиком занимая площадь Свободы, плещется огромная толпа, и все слушают его, и он видит искаженные фанатизмом лица, пустые глаза…
Потом они кричат, и крик этот заставляет содрогнуться его существо. «Сын зари! Веди нас!» Поднимаются руки, в которых зажаты вовсе не цветы, а оружие: «Калаши», охотничьи ружья, пистолеты…
— Нет! Нет! — воскликнул Кирилл, пытаясь вырваться из этого «воспоминания». — Этого я не хочу!
Видение поблекло. На смену ему явилось другое.
Он стоит у стены полуразрушенного дома, и напротив — автоматчики в камуфляже. Трое, матерые, тертые жизнью мужики. Они поднимают оружие, целятся, и руки их не дрожат, в глазах решимость, и черные отверстия стволов таят в себе непременную смерть…
Боль стеганула по всему телу. Кирилл понял, что не сидит, а лежит на полу. Записки рассыпались, мышцы скрутило судорогой, по лицу текли слезы, а пальцы рук мелко дрожали.
— На по… — попытался позвать он, зная, что верный Серега услышит, прибежит.
Но не успел довести до конца и второе слово, как его засосал настоящий водоворот из «воспоминаний». Нахлынули события, которых не было в его жизни, которых просто не могло быть!
Он ползет на четвереньках через темный, ночной лес и слышит звуки погони, знает, что не уйдет, стонет от отчаяния…
Он в большом зале, похожем на актовый в родном универе, на сцене, а внизу люди стоят на коленях и повторяют его слова…
Он в маленьком доме, где-то в пригороде Нижнего, собирает со старой яблони мелкие плоды, и ветер гонит жухлые листья…
Он лежит на земле, с ужасом глядя на вонзившийся в грудь нож, и боль клокочет у него в горле, вытекает алой струей…
Кирилл снова выпал в обычный мир, глотка пересохла так, что не выдавить и звука, сердце колотилось. Зато судорога отпустила. Попробовал встать. Получилось. Вытер лицо и трясущейся рукой потянулся к стоявшему на столе графину с водой.
Надо успокоиться, надо, а вот звать на помощь бесполезно.
Неужели снова открылась «форточка в будущее», и он увидел то, чему еще только предстоит быть? Но как совместить настолько разные вещи: безумный триумф, бегство, его собственное убийство?
Или — тут Кирилл похолодел, рука со стаканом замерла у рта — ему показали разные варианты будущего? И отсюда привидевшиеся ему дороги, что ведут в противоположных направлениях?
— Нет, нет, — прошептал он. — Я не хочу.
Только безумец возжелает, чтобы его зарезали ножом, падкий до власти ублюдок захочет получить толпу фанатиков, готовых исполнить любой его приказ. Ему же всего лишь надо найти дочь!
Что потом — неважно, только бы отыскать Машеньку!
Откуда взялась эта проклятая способность заглядывать в будущее, ведь раньше ничего подобного у Кирилла не было? Или виновато то облако желтого свечения, где он очнулся, а до этого проспал неведомо сколько лет?
— Так, стоп, — сказал Кирилл. — Надо успокоиться.
Он выпил воды, уселся на кровать и некоторое время сидел, выжидая, пока сердце перестанет биться так часто. Затем подобрал рассыпавшиеся листки, сложил по порядку, пользуясь тем, что на каждом стоял номер, и попытался найти место, где остановился.
Вот оно. «Верьте говорящему, тому, кто несет слово и открывает занавес…»
Какой занавес? Если бы еще можно было понять, что он тогда нес!
Перед глазами закружилось, из глубин сознания вновь надвинулись образы, нечеткие, но яркие и объемные, со звуками и запахами. Он очутился словно в нескольких 3D-кинозалах одновременно. Внутри забормотали, послышались голоса, и Кирилл поспешно оторвал взгляд от записей.
Как это ни глупо выглядит, но именно они на него так влияют!
Стоит начать читать, погрузиться в «изречения Сына зари», как в голове что-то перемыкает.
— Чудеса на виражах, — сказал Кирилл, когда видение отступило. — Так это для меня что, опасно?
Для пробы перелистнул несколько страниц, заглянул в то место, где была зафиксирована первая беседа. И едва прочел «есть Единое, выше которого нет ничего, тот, кто есть Бог истинный и Отец всего», как вновь накатила дурнота, и очертания комнаты поплыли перед глазами.
Кирилл отложил листки в сторону, и все постепенно пришло в норму.
Все-таки это мистика какая-то — как могут записи, пусть даже его речей, оказывать такое воздействие? Хотя о чем разговор, как вообще можно заглядывать в будущее, видеть то, что еще не произошло?
Вот бы отыскать кого-нибудь, кто так же, как и Кирилл, проснулся внутри области желтого света. Хотя та, в которой он оказался, не очень велика и находится за пределами города, и он мог оказаться ее единственным «жителем», но, если верить чужим словам, есть еще и вторая — где-то за Щелоковским хутором…
«Ладно, хватит экспериментов», — подумал Кирилл. Поднялся и выглянул из комнаты. Как и ожидал, неподалеку обнаружился Серега.
Кирилл торжественно вручил ему пачку исписанных бумажек.
— Спокойной ночи, — сказал бывший десантник, проверив, все ли листы на месте.
— И тебе того же, — ответил Кирилл, поморщившись — такая недоверчивость покоробила, хотя могла объясняться простой аккуратностью, желанием, чтобы ни одно изречение посланника не пропало.
Вернувшись в комнату, Кирилл лег и потушил свечку.
Проснулся он от громкого крика. Сначала не понял, где кричат, показалось, что внутри дома. Сел на кровати. Завопили еще раз, и уже точно — снаружи, за забором. Глухо хлопнул выстрел.
Кто там сегодня на страже? Игорь?
Кирилл принялся торопливо одеваться, не попадая в рукава. Что там происходит, нападение? Но чье?
Он услышал прямо под окном шаги, громыхнул одиночный выстрел, а затем раздалась очередь. В ответ прозвучало сразу несколько, зазвенело разбитое стекло, испуганно закричал ребенок.
— Не сопротивляйтесь! Нам не нужны жертвы! — гаркнули издалека, и Кирилл узнал голос: Василич, командир бойцов, что ходят под началом Дериева. Они несколько дней назад спасли бывшему журналисту жизнь.
— А что вам нужно? — ответил из темноты Серега.
Все ясно — к строптивцам, не пожелавшим добровольно влиться в коммуну, явились вооруженные «агитаторы».
— Тебя, предатель, мы пристрелим, — в голосе Василича прозвенела ненависть. — Остальные будут возрождать цивилизацию вместе с прочими нижегородцами.
Серега усмехнулся, и вновь раздался выстрел, а за ним — крик боли.
— Ах ты, сука! — рявкнул кто-то, и автоматы забили вновь, свинцовый «град» хлестнул по стенам.
Кирилл упал на пол, и пополз к двери. Надо было выбираться. Хотелось надеяться на то, что участок не окружили полностью. Василич соврал — его босс и он сам будут рады заполучить удравшего «пророка», и в их руках его ждет нечто более неприятное, чем жизнь впроголодь и изнурительная работа.
Дом ожил — кто-то кричал, кто-то плакал, слышался топот и недовольные голоса.
Снаружи продолжали стрелять, но уже в сторону — пули с деревянным стуком впивались в забор.
— Ай, к-кто з-здесь? — воскликнули из тьмы, когда Кирилл выбрался в большую комнату.
— Я, — ответил он.
— Ч-что д-делать? Ч-что? — перепуганная Ирка заикалась больше обычного.
Если бы он знал правильный ответ!
— Укрепляться духом, — обронил Кирилл, думая, что сейчас ему бы лучше остаться в одиночестве.
— Может быть, молиться? — спросили со стороны двери на кухню. Стало ясно: здесь еще и Клавдия Петровна.
— Это не помешает. — Он повернулся, чтобы двинуться к выходу, но не успел сделать и шага, как раздался топот, и в помещение ворвался кто-то шумно сопящий.
— Всем лечь! — рявкнул он и выстрелил в потолок.
Женщины завизжали, Кирилл невольно присел и подумал, что, если двигаться тихо, то можно выбраться обратно к себе в комнату и через окно наружу, а там как-нибудь во мраке…
— Лечь, я сказал! — темный силуэт нарисовался рядом, и Кирилл получил удар в ухо.
В голове у него зазвенело, он сжал кулаки, но послушно опустился на четвереньки, а затем лег. Вряд ли он справится даже с одним бойцом Дериева, а вон в комнату лезет второй, на крыльце матерится третий.
Внутри теплилась слабая надежда, что его не узнают.
Снаружи вспыхнуло багровое свечение: зажгли несколько факелов. Отсветы упали на ковры, стала видна лежащая неподалеку Ирка — бледная, с выпученными глазами, скорчившийся в углу Арсений Викторович, мордоворот в камуфляже и с автоматом.
— Так, встаем и выходим, — приказал он. — По одному. Сначала ты, дед.
Старику даже помогли подняться и вывели во двор, за ним настала очередь женщин. Кирилл оказался последним, и когда выбрался на крыльцо, то невольно вздрогнул — на земле лежал Игорь, и широко раскрытые глаза его смотрели в небо. На щеке запеклась кровь.
Парень был мертв.
Неподалеку скулил и хватался за простреленное плечо Дима, тесной кучкой стояло семейство Антона Семеновича.
— Ага, вот и он, наш лучший друг, — сказал Василич, рядом с которым держались два бойца с факелами, и широко заулыбался. — Вот таким себя люблю я, вот таким себя хвалю я. Теперь есть, что майору предъявить.
Надежда с протяжным писком скончалась — они явились сюда еще и за беглым «Сыном зари».
Из мрака выступил хмурый парень в черной бандане и принялся что-то шептать на ухо Василичу. Кирилл узнал балагура Петрова.
— Вы траханные идиоты! — гаркнул Василич, раздувая ноздри. — Упустили, да еще и человека потеряли?
Серега посланцам Дериева так и не дался.
Петров вытянулся по стойке смирно, глядел зло и виновато.
Из дома продолжали выводить людей — Лена, Тимоха, Григорий со свежим фингалом под глазом. Кирилл со страхом ждал, когда покажется Дина, но ее не было, как и Федора, и лысого Стаса.
Самые шустрые и везучие смогли удрать.
— Так, ладно, — командир незваных гостей потер шрам на скуле, — тело понесете сами. Осмотреть тут все, оружие собрать… Санин! — Он повернулся. — Останешься тут караулить до прихода трофейной команды.
— Есть, — отозвался мощный, почти как Серега, боец.
Василич кивнул и неспешно, вразвалку, двинулся к Кириллу.
— Ну и доставил ты нам хлопот, — сказал он, потирая руки. — Но ничего, теперь ты в плену.
Все смотрели на Кирилла, таращились с надеждой и верой, наивно моргали и наверняка ждали, что посланник, Сын зари сотворит какое-то чудо, и «врази расточатся, аки дым». Все они ждали — Арсений Викторович и Тимоха, раненый Дима, бледная Клавдия Петровна и трясущаяся Ирка.
Да, как спел один великий, но давно мертвый товарищ нетрадиционной ориентации — «Шоу должно продолжаться», и это верно даже в том случае, если главная заезда не может справиться со страхом.
— Я-то как раз свободен, это ты в плену своих заблуждений. — Кирилл старался глядеть Василичу прямо в глаза, старался, чтобы голос звучал громко и твердо. — Ибо я есьмь корень и потомок Света, звезда светлая и утренняя.
Цитату из «Апокалипсиса» он немного исказил, но вряд ли кто из тех, кто ее услышит, это заметит.
— Какой языкатый, — покачал головой командир майорских вояк. — Петров, поведете его отдельно, последним, чтобы остальных не смущал. И помните, что майор хотел с ним поговорить. Понял?
— Да, — кивнул боец в черной бандане, и на его лице отразилась злобная радость.
На то, чтобы осмотреть дом и окрестности, бойцам понадобилось минут пятнадцать. Затем они подожгли еще несколько обмотанных рубероидом факелов, Василич скомандовал «двинули!», пленников выстроили в колонну, и увели.
Во дворе остался Петров, двое парней в камуфляже, один из них с факелом. И Кирилл. Санин, оставленный сторожить дом, ушел внутрь и, судя по грохоту, устраивал там «генеральную уборку» в мародерском стиле.
— Ну что, баклан, задал ты нам проблем, — сказал обладатель черной банданы. — Пророк хренов.
— А чего, он, типа, может предсказывать? — спросил боец с факелом.
— Сейчас проверим, — Петров подошел вплотную и плюнул Кириллу в лицо. — Мордой к стене, падаль!
Это оказалось так неожиданно, что бывший журналист вздрогнул и замер. Показалось, что все происходит не с ним, или что он угодил в жуткий сон… Удар по лицу привел его в чувство.
Пришлось развернуться к стене, на которой виднелись оспины от пуль.
Что они задумали, Кирилл не понимал, но наверняка какое-то гнусное развлечение. За спиной пошептались, и чей-то кулак ощутимо ткнулся в позвоночник. Кирилл охнул.
— Ну что, Ванга с хером, кто тебя стукнул, а? — глумливо поинтересовался Петров. — Повернись, сука! Покажи нам, как ты умеешь пророчить! Или тебе одного раза мало? Добавим!
Кирилла ударили еще раз, куда сильнее. В спине что-то хрустнуло.
— Чего молчишь, баклан? — продолжил спрашивать боец в бандане. — Повернись, я сказал!
Пришлось развернуться, глянуть в ухмыляющиеся, довольные рожи.
Все трое выставили руки с поднятыми большими пальцами, и это напомнило Кириллу об игре «сифулька», в которую они играли в детском доме — там тоже требовалась жертва, и обычно ей становился кто-то из младших.
— Вы умрете, — прохрипел он, облизав губы. — А ты, с черной головой, перед смертью учуешь запах собственного нутра, и поймешь, что оно забито грехом и нечистотой…
Картинка, мелькнувшая перед глазами, была яркой и мерзкой.
— Тоже мне, удивил! — хмыкнул боец с факелом, а Петров, широко размахнувшись, ударил Кирилла по щеке.
— Пророчь лучше, Нострадамус недобитый, — прошипел он.
— Вас мир не может ненавидеть, а меня ненавидит, потому что я свидетельствую о том, что дела его злы. — Вспомнить эту цитату из Нового Завета оказалось неожиданно трудно, но Кирилл все же сумел.
Лицо Петрова исказилось от негодования.
— Ну точно, языкатый, — буркнул он недовольно. — Ладно, и так задержались, вяжи ему руки.
Запястья Кирилла примотали друг к другу за спиной, в рот засунули грязную, вонючую тряпку. Когда он попытался ее выплюнуть, то получил в живот, да так сильно, что его начало тошнить.
Но, вопреки ожиданиям конвоиров, он не издал ни звука, даже не застонал.
Боец с факелом пошел впереди, а другие двое буквально погнали пленника следом, время от времени пиная его и покрикивая «Шагай, морда!», «Быстрее, не спи!», «Шевели копытами!».
Дом, где нашли приют люди Федора, остался позади. Кирилла повели в ту сторону, где случилась встреча с медведем. Зашуршала под ногами трава, поплыли назад черные, раскоряченные силуэты деревьев, прячущиеся за ними очертания брошенных зданий, заухала во мраке сова.
После очередного удара, когда он едва не потерял равновесие, Кириллу показалось, что это все не на самом деле, что он во власти очередного видения, что это когда-то было, или еще будет, или…
— Э, падать не вздумай! — Его грубо схватили за плечо, возвращая к реальности.
По кривой и узкой улочке спустились к реке, перешли ее по тому же мостику, которым беглецы воспользовались несколько дней назад. Потянулась вырубка, сделанная работниками «коммуны». Тут Кирилл запнулся и вновь едва не шлепнулся, за что отхватил несколько ударов по ребрам и новый плевок в лицо.
Вытереться он не мог. Кляп мешал не только говорить, но и нормально дышать. Больно было зверски, внутри кипели злость и ярость, но он держался, понимая, что им только и надо вывести его из себя.
Ближе к Советской нагнали остальных пленников, шагавших медленно из-за державшегося за сердце Арсения Викторовича.
— У, дедуган замшелый, — проворчал Петров. — Еле ноги переставляет. Может, кони двинет?
В последней фразе прозвучала искренняя надежда.
Но старик выдержал, даже не упал ни разу до того момента, как из мрака выдвинулась темная громада нагорного универсама. Кирилл определил, что это именно он, по огромной надписи на крыше — все буквы уцелели и четко выделялись даже на фоне ночного неба.
— Давай их вниз, — скомандовал Василич, и пленников погнали к спуску на цокольный этаж.
Короткая лестница привела к железной двери, а за ней начались темные коридоры и отгороженные решетками закутки, причем организовано все это было совсем недавно. Виднелись следы того, что тут велись работы: устанавливали заграждения, ликвидировали витрины и полки.
— Поживешь тут несколько дней перед смертью, — прошептал Петров в ухо Кириллу и мерзко захихикал.
Бывший журналист ждал, что его посадят в «одиночку», но его впихнули в просторную «камеру» вместе с Тимохой, Антоном Семеновичем и Григорием. Лязгнул мощный гаражный замок, подошедший к самой решетке Василич удовлетворенно потер руки.
— Утром с вами разберутся, — сказал он, глядя на Кирилла. — Пока сидите тут. Сбежать даже не думайте, охрана начеку. Поняли?
Никто ему не ответил.
Едва командир майорских вояк отошел, Тимоха вытащил посланнику кляп, а Григорий стал развязывать веревку на руках.
— Вот уроды, — бормотал он. — Только я не понял, они нас что, надолго сюда засадили?
— Вас — не думаю, — сказал Кирилл, растирая затекшие запястья и морщась от колющей боли в кистях. — Дериеву нужны не узники, а работники, причем покорные работники, поэтому я…
Он хотел сказать, что «я отсюда не выйду», но осекся, вспомнив, что Сын зари не может позволить себе испытывать страх, а что такое неуверенность и пессимизм, ему вовсе не положено знать.
— Мне страшно. — Тимоха поглядел умоляюще, вид у него был жалкий.
— Не бойся, — Кирилл погладил пацана по голове. — Повторяй за мной: страх убивает разум, страх — это малая смерть, несущая забвение. Я смотрю в лицо моему страху и дам ему пройти сквозь меня. И когда он пройдет сквозь меня, я обернусь и посмотрю на тропу страха…
Губы мальчишки задвигались, он зашептал те же самые слова:
— Там, где прошел страх, не осталось ничего, там, где прошел страх, останусь только я.
— Это что такое? — спросил Антон Семенович.
— Называется «Литания против страха», — ответил Кирилл, вспоминая книгу, из которой это вычитал.
Он отлично представлял, как она выглядела: в темной «слепой» обложке, изданная еще в конце прошлого века, со штампом библиотеки детского дома внутри. Но ни имени автора, ни названия в памяти не задержалось.
— Литания против страха, — повторил Тимоха. — А ведь помогает.
Послышались шаги, по потолку побежали алые отсветы. Из-за угла появился охранник — невысокий, но очень плечистый, с факелом в руке и пистолетом в кобуре на поясе.
— Чэго вы тут? — спросил он с кавказским акцентом, помахивая резиновой дубинкой. — Тиха! Нэ шумэт!
— Как скажешь, начальник, — кивнул Кирилл, усаживаясь на пол спиной к стенке.
Ночь выдалась нерадостной, тело ныло от побоев, и нужно хоть сколько-нибудь поспать, чтобы достойно встретиться лицом к лицу с майором Дериевым. Кирилл услышал, как удаляющийся охранник мурлычет себе под нос, уловил, что Тимоха устраивается рядом… А затем провалился в темноту.
Пробуждение оказалось на редкость болезненным — синяки точно увеличились да еще и обзавелись отпрысками. Пошевелившись, Кирилл охнул и поспешно вытащил из-под себя руку, которую безжалостно отлежал.
Мальчишка спал, подложив под щеку ладонь, Григорий зевал и потягивался, протирая глаза, в углу похрапывал Антон Семенович. В «тюрьму», устроенную под бывшим универсамом, откуда-то проникал рассеянный свет — судя по нему, снаружи наступил день.
— Это, доброе утро, — сказал Григорий. — Что дальше? Поесть дадут? Или попить?
— Сначала начальству покажут, — ответил Кирилл. — Куда тут оправляться положено, прямо на пол?
Он ждал, что на разговор явится охранник, тот, что показывался ночью, или другой, но никто не пришел. То ли отважный боец-цивилизатор уснул на посту, то ли решил не мотаться лишний раз по пустякам.
Прошло около получаса, и из-за угла прилетел тяжелый грохот отпираемого замка.
— Что? — встрепенулся задремавший Григорий.
Кирилл говорить ничего не стал — для него все казалось очевидным.
Послышались голоса, шум шагов, и к их «камере» выбралась настоящая делегация. Перед решеткой, но по бокам, чтобы не загораживать узников, встали двое бойцов с автоматами, а между ними, чуть подальше, расположился майор, а с ним — Василич, еще один мужик средних лет в камуфляже, сидевшем на нем мешком, и дородный батюшка с седоватой бородой.
Продравший глаза Антон Семенович, увидев его, удивленно хмыкнул.
— Ну что, самозваный Сын зари, — сказал Дериев, не тратя время на приветствия. — Солнце взошло, и чем помог тебе рассвет?
Кирилл улыбнулся и встал — в такой момент очень важно показать, что разговор идет на равных, что он избит, лишен свободы, но не унижен, не склонил голову перед силой. У беседы есть свидетели, и пусть вояки делают каменные морды, уши у них торчат, и потом они будут трепаться, как вел себя «пророк».
— Солнце еще не зашло, — проговорил он. — Что, починили загоревшуюся крышу?
Майор дернулся, а Кирилл, не давая ему опомниться, сделал шаг вперед, и произнес:
— Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь.
— Браво, — сказал батюшка. — От Матфея Святое Евангелие, глава три, стих десять. Слова добрые, только…
— Тихо! Я не давал права говорить! — одернул его Дериев. — Выведите этого сюда!
Из-за спины Василича выбрался давешний охранник с дубинкой, загремел ключами. Здоровяки с автоматами шагнули в «камеру», потащили Кирилла наружу. Он не стал сопротивляться.
— Думаешь, что очень умный? — тихо и вроде бы спокойно поинтересовался майор, но в темных глазах его бушевала ненависть. — Думай на здоровье, это я тебе не запрещаю. Поучите его, вот так-то.
Стоявший справа боец коротко ударил Кирилла в бок, прямо по печени. Неожиданно острая боль вынудила его опуститься на колени, и удар второго, нацеленный в солнечное сплетение, пришелся в подбородок.
«Только бы не потерять сознание, только бы не потерять», — думал Кирилл.
Он услышал жалостливый всхлип Тимохи, и этот звук странным образом придал сил. Кирилл вскинул голову и посмотрел прямо в лицо Дериеву.
— Вы можете делать, что угодно, но Иисус сказал: я бросил огонь в мир, и вот я охраняю его, пока он не запылает.
Краем глаза он заметил, как нахмурился священник, пытаясь вспомнить, откуда цитата. Напрасная попытка — «Евангелие от Фомы» в семинарии не изучают.
— Я призываю остановить это издевательство! — воскликнул батюшка, но Дериев только посмотрел в его сторону, и обладатель седой бороды осекся.
— Здесь я решаю, чему быть, а чему не быть, — сказал майор. — Займемся остальными. Так, тут что?
Вопрос относился к прочим пленникам.
Кирилла бросили обратно в «камеру», а наружу выволокли задрожавшего Григория. Тот от страха так ошалел, что не смог ответить ни на один вопрос, и рассерженный майор определил: «в ассенизаторы его».
Тимоху отправили в старшую детскую группу, а Антона Семеновича — в бригаду Саленко.
— Погодите, — подал голос Василич, когда всех троих под конвоем повели к выходу. — А этого вы что, хотите оставить в живых? — Он указал на лежащего Кирилла.
— Пока — да, — сказал Дериев.
— Так ведь намучаемся мы с ним, вот увидите, надо бы его немедленно шлепнуть…
— Грех, грех! — забормотал священник.
— Оба замолкли. — Голос майора прозвучало скучно и тихо, но Кирилл уже знал, что это нехороший признак — глава коммуны в ярости, только он эту ярость тщательно контролирует. — Это не простой дезертир или мародер, с ним разбираться будем особым образом.
Бросив на «пророка» злой взгляд, он зашагал дальше.
Процедура допроса и распределения повторилась и у других «камер». Пленников погнали прочь, на дневной свет, чтобы сделать их частью коммуны, винтиками в огромной социальной машине.
Кирилл остался один. Он попытался сесть, и когда это получилось, задрал рубаху, чтобы осмотреть синяки — те оказались не очень заметными.
Ну, ясное дело, били его профессионалы.
Эта мысль показалась смешной, и он не только улыбнулся, но даже хихикнул. Подумал о том, что совершил Дериев, и смех стал громче — те, кто слушал «посланника» в эти дни, участвовал в беседах, попадут в бригады, команды и детские группы. Они принесут с собой рассказ о Сыне зари, основанный на искренней вере, и поэтому живой и доходчивый.
Майор сам впрыснул духовную отраву в тело коммуны. Надо лишь подождать, пока она начнет действовать. Вот только будет ли у Кирилла шанс подождать? Или во внимание примут мнение Василича — что самозваного пророка нужно расстрелять как можно быстрее?
Он задремал. Очнулся от удара по решетке.
— Э, ты есть будэшь? — поинтересовался стоявший за загородкой охранник и продемонстрировал в одной руке открытую банку тушенки, а в другой — пластиковый стакан с водой.
— Да, — отозвался Кирилл, облизав пересохшие губы.
— Тогда тиха сиды.
Лязгнул замок, дверца со скрипом открылась, и тюремный паек очутился на полу внутри «камеры». Банка оказалась наполовину пустой, а вода — мутной и неприятной на вкус, но Кирилл не обратил на это внимания, поскольку зверски проголодался и хотел пить.
— И чэго они с табой так носатса? — спросил охранник, когда узник покончил с завтраком.
— У них спроси, — отозвался Кирилл.
— Э, нэ отвэтят, — охранник разочарованно махнул рукой. — Ты и правда прарок?
— А ты как думаешь?
Этот вопрос озадачил любознательного кавказца, и тот принялся чесать в черной кудлатой шевелюре. Простимулировав таким образом то, что пряталось в черепе, и могло называться мозгом, он изрек:
— Ну, тэба бьют, ыздэваютса, а так всэгда с пророками поступают.
— Ты сам ответил на свой вопрос, — сказал Кирилл.
Охранник напрягся еще сильнее и, похоже, достиг максимума интеллектуальных возможностей. Глянув на узника недовольно, он забрал стакан и банку, и вскоре его шаги стихли за углом.
Новые прозвучали нескоро. На этот раз вместе с тюремщиком явились двое амбалов с автоматами.
— Вставай, — бросил один, неприязненно глядя на Кирилла.
Второй смотрел спокойно, даже с некоторым интересом.
Кирилла вывели из «камеры», а когда выбрались из подвала, выяснилось, что солнце висит довольно высоко. Зашагали неспешно и, как он и ожидал, в сторону бывшего здания районной администрации.
— Мужики, можно мне отлить? — попросил Кирилл. — Сил нет терпеть больше.
— Шагай! — рявкнул первый конвоир.
— Ладно тебе, — примирительно сказал второй. — Что, лучше будет, если он перед майором обоссытся?
Злобный вояка не нашел, чего возразить, и они сделали остановку, немного не дойдя до угла здания. На крыльце столкнулись с выходившей на улицу группой женщин, среди которых мелькнуло лицо Лены, красное и заплаканное.
Увидев Кирилла, она вытаращила глаза. Он подмигнул ей.
Судя по тому, что «гостя» не повели на лестницу, крышу над обиталищем Дериева так и не починили, или оно само слишком пострадало от огня. Новый кабинет оказался меньше, на стене обнаружилась карта Нижнего Новгорода, а на стульях у стенки — толстый батюшка, мрачный Василич и тот же мужчина средних лет, что был с ними утром.
Майор сидел в кресле, глаза его злобно блестели.
— Привели, вот так-то, — сказал он. — Ну что, давай, рассказывай.
Кирилл поглядел на него и, сделав глубокий вздох, встал прямо, гордо вскинул голову. Главное сейчас — загнать поглубже страх физической боли, воспоминания о побоях и мысли о том, что его будут бить снова. Вспомнить о чем-то хорошем, о дочери, например…
— Чего молчишь? — губы Дериева нервно искривились.
— Может, чего поконкретнее спросить? — предложил мужик средних лет.
Он выглядел скучающим, недовольно хмурился, как человек, оторванный от дела ради пустяков.
— Попробуем так. — Майор наклонился вперед и впился взглядом в Кирилла. — Ты и вправду считаешь себя пророком?
Кирилл не ответил, демонстративно отвернулся и уставился в окно. Там шумели на ветру молодые деревья, торчали из зарослей ржавые трубы флагштоков, дальше за расчищенной площадкой виднелась улица Бекетова, что ведет к Дворцу Спорта.
Новую реплику Дериева он не осмыслил, только уловил ее. И получил жестокий удар в поддых. Захрипел, согнулся, хватая воздух ртом и пытаясь распрямиться, но пока безуспешно.
По шее Кириллу досталось, судя по всему, ребром ладони. Он упал на колени.
— Когда я спрашиваю, нужно отвечать, — голос майора прозвучал почти ласково.
— Он так и будет корчить из себя партизана в руках фашистов, — сказал Василич. — Фанатик. Расстрелять его надо.
— Позвольте мне, — произнес батюшка. — Только без насилия, во имя Господа.
Кирилл все же сумел вдохнуть, а когда поднял голову, то обнаружил, что священник стоит рядом.
— Меня зовут отец Павел, сын мой, — сообщил он. — Воистину, пророк ли ты?
— Ты сам это сказал, — с трудом ворочая губами, выдавил бывший журналист.
Служитель нахмурился, в глазах его мелькнуло нечто похожее на страх, но когда заговорил вновь, то красивый баритон его прозвучал спокойно и уверенно:
— Веруешь ли ты в Господа нашего Иисуса Христа?
— Анафема тому, кто не верует в Господа нашего Иисуса Христа, — ответил Кирилл, ничуть не погрешив против истины.
Все гностики почитали того, чей крестный путь описан в евангелиях, вот только по-иному, чем ортодоксальная церковь. В одном из сочинений против манихеев, «Истории Петра Сицилийского», приводились ответы еретика на вопросы христианского священника, и они очень подходили к ситуации.
— Почитаешь ли ты себя принадлежащим к православной вере? — спросил отец Павел.
— Анафема тому, кто отрекся от православной веры. — Кирилл поднапрягся и поднялся с коленей.
Болело, как казалось, везде, от макушки до пят, но это не имело значения.
Эти твари могут лупить его сколько угодно, забить до смерти, но им его не сломать.
— Хитер и увертлив, — сказал Дериев.
— Я вижу, — кивнул священник. — Наверняка ты понимаешь под верой что-то свое… Чему учил ты людей?
— Я беседовал со всеми в открытую. — Кирилл улыбнулся. — Иди, и спроси их. Почему спрашиваешь меня?
Отец Павел отшатнулся и перекрестился.
— Воистину, дьявол, отец твой, нашептывает тебе ответы! — воскликнул он.
— Ты в этом уверен? — спросил Кирилл.
— Давай расстреляем его, хватит болтать, — снова вмешался практичный Василич.
— Нет, просто убить этого типа нельзя, — покачал головой майор. — Пойдут слухи, что он бежал, число тех, кто в него верит, будет расти. Надо сделать так, чтобы он прилюдно отрекся, и все это увидели. Чтобы покаялся и просил прощения. А потом решим, что с ним сделать — убить, или спрятать в застенок года на три, чтобы его забыли. Вот так-то.
Кирилл находился в полной их власти, они могли сделать с ним что угодно, но что странно, он не чувствовал себя беспомощным, да и не боялся особенно — страх достиг той величины, когда его перестаешь замечать, свыкаешься, как с хронической болезнью, и только иногда морщишься, вспомнив про нее.
— У вас не было бы надо мной власти, если бы она не была вам дана свыше, — сказал Кирилл, и прозвучало это торжественно, почти грозно.
— Опасен, безумно опасен, — прошептал священник.
— Уведите его обратно, — приказал майор. — И поучите как следует.
На лице его обозначилась очень неприятная ухмылка.

Часть вторая
ПОСЛАННИК

Глава 1

Утро наступало медленно и неохотно, солнце еле-еле выбиралось на небо, словно ему было тяжело двигаться.
— Итак, они увели его? — сказал Федор, вытирая грязное и потное лицо.
— Да, — кивнул Серега, и лицо его, обычно выражавшее спокойное добродушие, стало на мгновение очень злым.
— Ублюдки, — прошептала Дина. Всхлипнула, а затем и вовсе отвернулась, чтобы скрыть слезы.
— Пожалеют еще! — пообещал Стас, сжимая кулаки.
Только они четверо сумели вырваться из окруженного людьми Дериева дома, и то, что они не разбежались в разные стороны, не попрятались по руинам, а довольно быстро нашли друг друга, можно было счесть настоящим чудом.
Хотя чудеса для того, кто верует истинно, и слушает Сына зари — обыденное дело.
— Оставили одного упыря, это, как бы на хозяйстве. — Серега почесал в затылке. — Скрутил я его и расспросил, да только толку мало — куда посланника засадят, и что с ним сотворят, он не знает.
Дина перестала всхлипывать.
— Итак, что будем делать? — Федор выглядел спокойным, и лишь нервное поглаживание лежавшего на коленях винчестера выдавало, что он переживает.
— Для начала помолимся, всссыыы! — воскликнул Стас.
У него была неприятная манера в конце фразы с хлюпаньем втягивать в себя воздух. Серегу это слегка раздражало, и за дни, проведенные в общине, он понял, что не только его.
Они встали на колени. Бывший десантник первым произнес:
— Во имя Отца, Единственного и Несотворенного…
Забормотали на четыре голоса, а потом еще каждый сделал Омовение Светом.
— Так куда легче, — сказала Дина, промокая глаза платком. — Ты чего-нибудь поесть не догадался захватить?
— А как же. — Серега подгреб поближе рюкзак и потянул за завязки.
Во время визита в разгромленный бойцами Дериева дом он не только побеседовал с часовым, но забрал свои вещи и кое-что полезное. Жаль, что оружие майорские вояки уволокли — ничего не оставили, даже упакованные в пачки патроны к охотничьему ружью.
Завтракали в молчании, передавая по кругу банку с тушенкой и единственную ложку.
— Уф, так получше, да, — сказал Федор, вытирая жирные губы. — Дело ясное, что надо его освобождать. Только вчетвером мы с этим никак не справимся, только погибнем зря.
— Один уверовавший всем сердцем стоит тысячи пребывающих в невежестве! — пылко заявил Стас.
— Не притворяйся идиотом! — напустилась на него Дина. — Ты понимаешь, о чем речь!
Лысый раздраженно засопел, даже рот приоткрыл, но сообразил, что никто его не поддержит, и предпочел смолчать.
— Первое дело при любой операции — разведка, — сказал Серега. — Надо узнать точно, где он, и что с ним.
— Ты пойдешь? — спросил Федор.
— А кто же еще, рога и копыта? Отправлюсь ближе к вечеру. — Бывший десантник помялся. Вытащил из рюкзака пакет, некогда яркий, но поблекший. — Только мне это с собой брать опасно.
Дина ахнула — внутри пакета были записи, листки с речами посланника!
— Да, лучше это забрать, — кивнул Федор.
— Можно я сохраню? — попросила девушка.
— Нет, нельзя такое дело доверить женщине, — вмешался Стас, — ибо ты есть неверный и нечистый сосуд греха…
— А ты просто дурак, уяснил? — Дина свирепо глянула на лысого.
— Кто еще тут какой сосуд, это неизвестно, — вмешался Федор. — Пусть девчонка забирает, я не против.
— Держи. — Серега протянул ей пакет.
— А нам нужно помощь искать, — продолжил Федор, не обращая внимания на надувшегося от обиды, красного Стаса. — Мы знаем, что какие-то люди за Родионова, у реки живут. У Сенной нас разок обстреляли, и мы больше туда не совались, да еще посланник говорил о том, что с кем-то в Верхних Печерах сталкивался. Всюду не успеть, придется разделиться, причем девчонку отпускать одну опасно.
— Вот и иди с ней, всссыы, — буркнул лысый.
— И пойду, — спокойно согласился Федор. — Мы направимся к берегу, и вдоль него к центру…
— А я тогда что, в Печеры? — Злость исчезла с лица Стаса, на нем появилась неуверенность.
— Выходит, так, — кивнул Серега. — Надеюсь, сообразишь, чего сказать.
— О майоре и его «возрождении цивилизации» слышали наверняка многие, да. — Федор задумчиво огладил подбородок. — Кто не слышал, тем нужно поведать, и в красках. Но не забыть и о том, чему учил нас посланник.
— Не учил, а продолжает учить, пусть даже его нет с нами! — возразила Дина. — Примером, словами, духом!
Глаза ее горели, лицо, обычно бледное, раскраснелось, и видно было, что девушка готова что в огонь, что в воду.
— Это верно, — подтвердил Федор, а Стас, демонстративно отвернувшись, еще раз сделал Омовение Светом.
— Надо договориться, где и когда встречаемся, — подытожил Серега, поднявшись одним мягким и гибким движением.
— Прямо тут? — предложила Дина. — Место заметное.
Они находились на асфальтированной площадке перед супермаркетом «Евро», где из трещин в асфальте торчали молодые деревца, и стояли два проржавевших автомобиля. Рядом с ближайшим торчало несколько крупных мухоморов, на капоте грелась серая ящерица.
— Годится. — Стас вскочил. — Завтра на рассвете.
Бывший десантник кивнул, закинул за спину рюкзак и двинулся в сторону окруженной деревьями школы. Едва он скрылся из виду, как лысый развернулся и, не прощаясь, решительно затопал в противоположном направлении.
— Этот парень хочет быть святее самого Папы римского, — сказал Федор грустно. — Печально это.
— Я должна любить его как брата по вере, но не могу, — пожаловалась Дина.
— Тогда терпи. Иногда терпение может заменить любовь. Ты готова?
— Да, сейчас. — Девушка убрала записи в пакет, а его засунула в карман ветровки. — Пошли.

* * *

«Учить» Кирилла начали, когда они добрались до «камеры».
— Давай дубинку, — сказал один из конвойных.
— Э, зачэм? — тюремщик нахмурился. — Она твоэ, да?
— Я верну, — пообещал вояка, улыбаясь. И бывший журналист понял, что сейчас будет очень больно.
Второй конвойный хмурился, ему происходящее не особенно нравилось, но мешать выполнению полученного от командира приказа он не собирался.
— Ну, дэржи… — Тюремщик неохотно вытащил из петли на поясе резинотехническое изделие.
Конвойный взвесил дубинку в руке, а затем ударил так стремительно, что самого удара Кирилл не увидел. Хрустнуло в боку, стало трудно дышать, а перед глазами потемнело от охватившей все тело боли.
— Это за папу, — сказал экзекутор со смешком. — Сейчас будет за маму…
Второй удар пришелся на бедро, и то онемело. Затем досталось другой ноге. Кирилл не выдержал, застонал через сжатые зубы, попытался отступить, как-то уклониться, но ноги его не послушались.
— Может, хватит? — осведомился второй конвойный.
— Еще немножко, за дедушку, и за бабушку…
Куда пришлись эти удары, Кирилл не понял, он просто обнаружил, что лежит на боку, и зверски болит спина. Перед глазами все плыло и раздваивалось, он плохо понимал, где находится, мысли уплывали, чудилось, что сейчас войдет Мила и велит принять жаропонижающее, ему станет легче…
Кирилл немного пришел в себя, когда его взяли под мышки, и потащили.
Клацнула дверца «камеры».
— Подумай хорошо, пророк, — посоветовал экзекутор, улыбаясь. — Если понравилось, повторим.
И они ушли, громко топая по полу.
Кирилл провалился в болезненное, тяжелое забытье, а когда вынырнул из него, обнаружил, что рядом стоит и качает кудлатой головой тюремщик, а в руке у него пластиковый стаканчик.
— Э, попэй, да, — предложил он. — Еды дават запрэтили, но вода есть.
— Спа-спасибо, — родить это единственное слово оказалось сложнее, чем иного человека.
Кирилл смог сесть, отхлебнул теплой, отдающей ржавчиной жидкости. Попытался осознать, где болит сильнее всего, но не сумел — ныло все тело, будто синяки равномерно распределялись по торсу и конечностям.
— Спасибо, — повторил он. — Ты… Ты иди, а то заметят, накажут.
— И пуст! Оно мнэ надо? — Тюремщик засверкал глазами, замахал руками, демонстрируя знаменитый горский темперамент. — Нужна мнэ эта цывылызацыя, эсли такоэ творят, вэртэл я ээ восэмнадцат раз, и майора тожэ!
Кирилл помимо желания улыбнулся.
Тюремщик ушел, и он остался в одиночестве — лежать, понемногу приходить в себя. Через какое-то время ему стало плохо, нахлынула жаркая волна, разбилась на тысячи разноцветных капель, и он окунулся в каждую, попал одновременно в сотни разных ситуаций.
Увидел, как исхудавший священник, отец Павел, стоит на коленях, и плачет, и борода его трясется…
Увидел Дериева наколотым на толстую ржавую арматурину — лицо майора было удивленным…
Увидел совсем незнакомых людей, что окружали его плотным кольцом, и робко тянули руки…
Затем все смешалось, и Кирилл провалился в беспамятство, заполненное, как это бывает при высокой температуре, смутными образами и бормочущими голосами. Вынырнул из него и обнаружил, что трясется от холода и не может согреться, хотя сжался в комок, подтянул колени чуть ли не к подбородку.
Попытался позвать на помощь, но не сумел.
Кирилл напряг все силы, чтобы подняться и постучать по решетке, но перед глазами закружилось…
Удар по щеке оказался столь резким, что голову мотнуло, а глаза открылись сами. Вверху обнаружилось лицо, злое, скуластое, молодое, с родинкой над верхней губой и узкими глазами.
Где-то Кирилл видел этого парня в камуфляже.
— Тебе уже прострелили живот? — спросил он, вспоминая одно из сегодняшних видений.
Узкоглазый отшатнулся, на лице его отразилось удивление.
— Вот сука, пророк хренов, — сказал он, отводя руку для удара.
— Э, нэ бэй эго! — вмешался стоявший в стороне тюремщик.
— Молчи, черножопый, — огрызнулся парень с родинкой, но руку все же опустил. Махнул кому-то, и Кирилла подняли на ноги.
— К-куда? — выдавил он, пытаясь понять, что происходит.
— Раскудахтался, — голос у узкоглазого был недовольным. — Сейчас получишь по морде и поймешь!
— Осади, Равиль, ему и так досталось, — пробасил кто-то до сих пор молчавший. Повернув голову, бывший журналист увидел еще одного бойца из армии Дериева: постарше, лет тридцати, с лысиной и носом картошкой, невысокого, но чудовищно широкоплечего. — Ты идти можешь?
— Попробую.
Кирилла отпустили, и он осторожно сделал первый шаг. Пошатнулся, но устоял. Закряхтел, когда мышцы бедер пронзила острая боль — воспоминание о недавнем «уроке».
— Может, так что пошли. Если опоздаем, нам Василич головы снимет, — удовлетворенно кивнул Равиль.
— Угу, — поддержал его широкоплечий.
Куда идти, Кирилл не спросил — знал, что сначала все равно придется выбраться из темницы. Проходя мимо одной из соседних «камер», обнаружил, что там лежит бородатый звероватый человек в майке с бретельками и деловито собирает кубик Рубика.
Ни на конвойных с тюремщиком, ни на «Сына зари» новый узник внимания не обратил.
Снаружи царил прохладный вечер, из затянувших небо облаков сыпался дождь. Ветер заставлял вспомнить о том, что до холодов недалеко, летели сорванные с ветвей листья — письма от близкой осени.
Здание районной администрации осталось позади, и они зашагали в сторону Бекетова. Пройдя здание то ли клуба, то ли небольшого кинотеатра под названием «Звезда», очутились в сквере, где меж кустов и деревьев была прорублена широкая тропа.
Как вскоре стало ясно, вела она к церкви.
Храм не выглядел особенно большим, казался новоделом, возведенным уже в постсоветское время. Вокруг него толпились люди. Хотя «толпились» — неверное слово, они стояли в строгом порядке: мужчины отдельно, дети отдельно. И всюду торчали автоматчики в камуфляже.
— Что это? — спросил Кирилл.
— Служба ваша христианская будет, — объяснил Равиль. — Всех согнали до кучи.
— Молчи уж, морда твоя татарская, некрещеная, — осадил его широкоплечий напарник.
— А кто будет пить воду, которую я дам ему, тот не будет жаждать вовек, — сказал Кирилл, радуясь, что язык и губы вновь подчиняются ему так же хорошо, как обычно. — Но вода, которую я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную.
Равиль приподнял брови, широкоплечий, наоборот, нахмурился и рявкнул сердито:
— Молчать!
Кириллу показалось, что среди детей, стоявших справа от входа в церковь, мелькнуло лицо Тимохи. Потом увидел старого «приятеля» Толяна, стоявшего с выпученными глазами, но не успел даже порадоваться, поскольку из храма им навстречу выбрался крайне злой Василич.
— Где вы ходите, улитки засранные? — рявкнул он. — Только вас и ждем, мать вашу!
— Я не могу идти быстро, — объяснил Кирилл, прикрывая ни в чем не повинных парней.
Ему уже ничем не поможешь, а им, глядишь, меньше достанется.
Командир майорских вояк бросил на бывшего журналиста сердитый взгляд, повелительно махнул рукой:
— Внутрь его!
В церкви наверняка находились лишь те люди, в чьей лояльности Дериев не сомневался, но и их набралось немало, так что свободным оставался только проход, ведущий от дверей к алтарю. А около него стоял знакомый Кириллу батюшка, но уже в полном церковном облачении, а рядом с ним топтался второй, помельче, с козлиной бородой. Многие держали горящие факелы, у каждой из икон мерцало по свечке — крысы не смогли отыскать и сожрать все.
«Сына зари» встретили недовольным гулом, он почти ощутил хлынувшую со всех сторон враждебность, смешанную с интересом.
— Держитесь тут, — приказал Василич, и они остановились чуть ли не посреди храма, прямо под куполом.
Перед глазами у Кирилла поплыло, на миг почудилось, что его затягивает в трубу со стенками из разноцветных кирпичей. Вновь нахлынула обжигающая волна, как сегодня днем, и поток текущих через сознание «воспоминаний» стал на какое-то время более реальным, чем церковь и люди вокруг.
Он видел их всех одновременно, но не такими как сейчас важными и довольными.
Одного — умирающим от болезни, мечущимся на кровати.
Второго — нашедшего смерть в собачьих зубах.
Третьего — получившего пулю в голову, так, что череп разлетелся на куски.
Здесь были в основном трупы, настоящее кладбище, и не имело значения, что они пока ходят и разговаривают.
— О, мой бог… — прошептал Кирилл, пытаясь как-то смириться с этой мыслью, впустить ее в себя.
Сил для этого не находилось, он чувствовал себя пауком, висящим в центре паутины и являющимся ее пленником, рыбой, пойманной волнами, птицей, ставшей игрушкой ветров… То, что всегда казалось свободой, сделалось прочными, непрошибаемыми стенами.
Будущее, эфемерное и неопределенное, превратилось в жесткую конструкцию, намного более ограниченную, чем настоящее и тем более прошлое, стало лабиринтом с минимальным количеством степеней свободы и кровавыми тупиками, жестоким Молохом, пожирающим время и выплевывающим события.
Кирилл почти услышал хруст и чавканье его чудовищной пасти, упал на колени, попытался зажать уши.
— Тихо ты. — Его схватили за предплечья и поставили на ноги, за чем последовал ощутимый удар в бок.
Пришелся он то ли в старый синяк, то ли в сломанное ребро, так что острая боль заставила Кирилла прийти в себя. Отец Павел бормотал что-то, его помощник размахивал кадилом, из того валил дым, и зрители внимали, пребывая в почтительном молчании и неподвижности.
И все это казалось рисунком, картинкой, что вот-вот будет убрана в сторону…
Пришлось закрыть глаза, чтобы избавиться от этого невыносимого чувства, и некоторое время просто дышать, прислушиваться к ощущениям многострадального тела — ныли ушибы и ссадины, саднила пятка. Неужели сумел заработать такую банальную вещь, как мозоль?
Уж она-то не к лицу и не к ноге пророку.
Эта мысль заставила Кирилла улыбнуться. Он глубоко вздохнул и рискнул поднять веки. Обнаружил, что оба священника шагают к нему, а отец Павел вещает что-то о «чадах Господних, в заблуждении пребывающих».
Очередной удар будущего оказался настолько сильным и внезапным, что бывшего журналиста выгнуло дугой.
— О ты, да… — просипел он, пытаясь справиться с языком и губами, что начали шевелиться по собственному почину. — Ты, мнящий себя служителем истины… Не пройдет и месяца, как ты отречешься от своего Господа… Не трижды, но и одного раза будет достаточно…
Лицо отца Павла исказилось от страха, но только на миг, затем он вновь стал величавым и уверенным.
— Демоны овладели тобой, сын мой, но церковь святая и вера истинная помогут нам справиться с ними… — Взмах кадилом, и из него повалил дым, серый, с редкостно едким запахом.
А Кирилла несло.
— Да, о вере вы знаете все… Вы, торговавшие сигаретами и водкой, сдававшие церковные помещения под автомастерские и магазины… Сделавшие из учения Иисуса бизнес… Настало время снова изгнать вас из храма, и это будет сделано… Будет сделано…
Силы закончились вновь, и он обвис на руках конвоиров.
Отец Павел и его помощник ходили вокруг, бормотали какие-то молитвы, но он их почти не слышал. Боролся с сотрясавшими тело судорогами, и мечтал об одном — оказаться где-нибудь в темноте и тишине.
Потом Кирилл обнаружил, что стоит сам, а прямо напротив — Дериев. И лицо у майора довольное.
— А, майор… — Чтобы произнести эти слова, не понадобилось ни малейшего усилия, они словно родились сами. — Все, что ты есть, и что ты сделал, пойдет прахом, и острие железное уже наточено, и плоть твоя не устоит.
Если глава коммуны и испугался, то никак не показал этого. Он усмехнулся и сказал что-то, но Кирилл ничего не понял. Его подтолкнули в бок, развернули и повели между двух рядов молчащих, насупленных людей — вот этот уже мертв, забит озверевшей толпой, и этот погиб, отравился какой-то дрянью, и черви ползают по круглому лицу.
Меж трупов оказался и бригадир Саленко — в его шее торчал нож.
На улице было темно, и окружавшая церковь толпа волновалась, слышались недовольные возгласы, ругань. Ветер трепал пламя факелов, время от времени доносились сердитые окрики охраны, звуки ударов.
Попавшие на лицо капли дождя помогли Кириллу прийти в себя, и он подумал — сколько здесь людей? Десять тысяч, меньше? Неужели это все, кто проснулся в Советском районе почти двадцать дней назад?
Хотя многие наверняка погибли уже после пробуждения, другие ушли из города.
— Ну ты и болтун, приятель, — сказал Равиль, когда шум и свет остались позади. — Странно, что тебя не приказали шлепнуть на месте. Да, и что ты там предсказывал майору и попу тому?
— Нечего эту ерунду повторять, — буркнул его широкоплечий напарник. — Тихо!
— Но Вань…
— Заткнись, я сказал!
До здания универсама дошли в молчании, а у двери самопальной темницы их встретил новый тюремщик — лопоухий, лысоватый мужик лет сорока, улыбавшийся хитро и заискивающе.
— А, привели, голуби? — забормотал он, бренча ключами. — Давай его сюда, давай…
Тут у Кирилла вновь наступил провал, и он очнулся только в «камере». Обнаружил, что остался один, зверски болит голова, а во рту пересохло так, что язык напоминает кусок пемзы.
То, что наступило потом, можно было назвать сном.
Пробуждение оказалось намного лучше предыдущего. Кирилл очнулся сам, безо всяких ударов по щекам, и в первый момент ему показалось, что весь вчерашний день, начавшийся с ночного нападения — просто сон, что сейчас он поднимет веки, и увидит свою комнату.
Но открыв глаза, он обнаружил «камеру», решетку и железное ведро в углу.
— Владимирский централ, ветер северный, этапом из Твери зла немеряно… — гнусавил кто-то неподалеку.
Похоже, бородатый сосед с кубиком Рубика продолжал развлекать себя сам.
Раздались шаркающие шаги, и у решетки объявился лопоухий тюремщик с пластиковым стаканом.
— Здорово, сиделец, — весело сказал он. — Получи свои двести граммов.
— А… поесть? — спросил Кирилл, вспоминая, в каком из видений ему встречался этот тип.
— Не велят, голубь ты мой. — Лопоухий отпер «камеру», поставил стакан на пол. — Хорош орать, дурилка!
— Это я пою, — гнусаво сообщили из-за угла.
— Ты не Басков, чтобы петь, так что заткнись. — Тюремщик захихикал, довольный собственной шуткой, и аккуратно, даже ласково погладил себя по лысине. — Этот, ну тот, что твой сосед, он человека убил, так что его скоро пришьют, на столбе повесят, чтобы болтался остальным в назидание.
— А-а. — Кирилл подполз к стакану, и принялся жадно пить.
Вода закончилась слишком быстро.
— В обед еще принесу, — сказал лопоухий. — Ты, бормотальщик, слышал хоть, чего в мире творится?
И он, не дожидаясь ответа, принялся рассказывать — о том, что в районе площади Свободы ночью опять стреляли, что на завтра назначена «перепись», то есть все бригадиры и начальники коммуны должны предоставить полные списки людей, находящихся у них в подчинении.
— И возраст надо указать, образование, профессии и языки, какими владеешь, и прикинь — национальность! — болтал тюремщик, скаля редкие, желтые то ли от природы, то ли от никотина зубы. — Вот бредятина!
Кириллу все это было не особенно интересно, но он поневоле слушал, понемногу уплывая в дрему.
— Сосчитать нас майор хочет, ха… Вот у нас бригада маленькая, и Василич всех знает, и все его знают, и каждый другого не подведет, — продолжал распинаться лопоухий. — А в больших что?
Дальше пошли новости поинтереснее. У Дворца Спорта началось что-то вроде меновой торговли, выловленную в Оке рыбу приходящие от реки люди отдают за патроны, о том, что из отправленных в зону желтого свечения у Дубенок разведчиков вернулся только один, да и тот не в своем уме, плетет что-то о членистых инопланетянах и сисястых инопланетянках.
— А нижняя-то часть, говорят, затоплена, — сообщил тюремщик, и Кирилл вздрогнул, выходя из оцепенения.
Как же так, там же Машенька?
— Точно? — спросил он.
— Э, голубь ты мой, что в наше время точно? — Лопоухий покровительственно глянул на него. — Разве только то, что майор наш рано или поздно всем городом командовать будет. Вот увидишь.
«Это всего лишь слух, глупая сплетня», — подумал Кирилл, но сердце билось тревожно и глухо. Он сидит здесь, а дочь где-то там, наверняка ждет отца, а он никак не может к ней прийти!
От отчаяния Кирилл чуть не застонал.
А тюремщик уже рассказывал, какое строительство затеял Дериев на улицах Васюнина и Корнилова.
— Эти дома-то старые, их ведь не протопить, если дровами, — вещал он, — поэтому из кирпичей бараки с печами возводят, ну такие, чтобы в них обороняться можно было, а то мало ли что. Ведь кто-то же стреляет на Свободе, и на Сенной, говорят, неспокойно, и в Печерах кто-то засел…
Поток слов, казавшийся нескончаемым, пресекся неожиданно.
— Да, я чего хотел-то, — сказал лопоухий, глядя на узника. — Спросить, ты кто? Правду говорят, что прорицатель какой?
— Я — свет, который на всех. Я — все: все вышло из меня, и все вернулось ко мне. Разруби дерево, я — там, подними камень, и ты найдешь меня там, — ответил Кирилл словами Иисуса из «Евангелия от Фомы» и добавил фразу из «Старшей Эдды». — Довольно ль вам этого?
Тюремщик выпучил глаза, челюсть его отвисла.
— Вот точно — бормотальщик, с ума сдвинутый, — заявил он.
Бородатый сосед выбрал этот момент, чтобы затянуть очередной выкидыш тюремно-поэтического творчества на тему «мама, водка, пацаны», и это оказалось очень кстати. Лопоухий решил, что хватит с него общения с сумасшедшим, забрал стакан и утопал прочь.
Вскоре донесся его недовольный голос. Пение прекратилось.
Кирилл прикрыл глаза и даже сумел задремать, а проснувшись, обнаружил, что в гости к нему пришел Василич.
— Да, неплохо тебе вчера досталось, Сын зари, — буркнул он неприязненно.
— Вот видишь, ты сам признаешь меня мной, — сказал Кирилл, садясь на полу. — Будешь отрицать?
— В болтовне ты силен, куда уж там отцу Павлу. — Командир майорских вояк подошел вплотную к решетке, взялся за прутья. — Слушай, мой тебе совет — покайся, признай, что все пророчества ты выдумал, и тогда всё будет хорошо. Понял?
— Отпустите?
— Вряд ли, — не стал врать Василич. — Но «уроков» больше не будет, тебя станут кормить, а то, что просидишь здесь до тех пор, пока о тебе не забудут, так это ерунда. Главное — жив останешься.
У Кирилла мелькнула мысль предложить им такой вариант — он раскаивается, выполняет все, что они хотят, а в обмен его отпускают как можно ближе к одному из мостов, и он уходит на другую сторону. Но нет, нет, Дериев никогда не поверит слову «Сына зари» и, скорее всего, отдаст приказ убить пророка после того, как его освободят…
И не обманет, и от потенциальной угрозы избавится.
Кроме того — варианта, при котором он спокойно уходит, оставляя статус «посланника» и последователей, не было в том будущем, какое он видел, зато выстрел в затылок где-то на Окском съезде там имелся.
— И зачем я Дериеву живой? — спросил Кирилл. — Меня выгоднее будет грохнуть.
— Тебя и сейчас проще всего расстрелять, — сказал Василич. — Значит, ты отказываешься?
— Да.
— Я предложил тебе самый легкий вариант, и ты еще пожалеешь об этом, вот увидишь.
Командир майорских вояк отлепился от решетки и, тяжело ступая, зашагал прочь.
А Кирилл лег, подложив руки под голову, и закрыл глаза — внутри кружились смутные образы, пришедшие во время вчерашних «галлюцинаций», и так хотелось разглядеть их получше.
Вот он сам, совсем мальчишка, и тут же рядом дряхлый старик с его чертами…

* * *

Ворона, сидевшая на крыше проржавевшего автомобиля, повернула голову. Недовольно каркнула, когда из-за угла дома бесшумно выступил могучего сложения человек с автоматом, и медленно полетела прочь.
Серега проводил птицу взглядом, покачал головой — обнаглели, забыли, кто здесь хозяин.
— А, ты уже тут. — Из зарослей около забора выступил Федор, державший наготове ружье. За ним появилась Дина.
Увидев ее, бывший десантник украдкой облегченно вздохнул — он не столько переживал за девушку, сколько боялся, что та не сумеет сохранить бесценные записи. Понятно, что копия вроде бы есть у Стаса, но неизвестно, успел ли лысый перекатать всё, и не переврал ли где.
— Тут, — сказал Серега. — Ждем последнего.
Стас явился минут через десять. Вместе с ним пришел невысокий, но жилистый мужичок в джинсах и рубашке с короткими рукавами: он был без оружия, но смотрел решительно. Наголо обритая голова его блестела.
— Привет, — сказал незнакомец, приветственно кивнув. — Меня зовут Толик.
— Это главный той группы, что в Печерах, — сообщил Стас и как-то особенно смачно втянул в себя воздух.
— Серега, — назвался бывший десантник, протягивая руку.
Когда представления закончились, заговорил, глянув на Серегу, Федор:
— Итак, давай первым ты. Что узнал?
— А может быть, помолимся? — влез Стас, выпученные глаза которого, темные, словно терн, неестественно блестели. — Посланник заповедовал обращаться к Отцу каждое утро…
— А утро еще не закончилось, — оборвал его Федор. — Сначала — дело.
— Это, как бы взял я одного. — Серега поскреб в затылке. — Ночью пробрался и стянул часового от какого-то склада, так что тот и не пикнул, а когда они спохватились, поздно было…
— И что, узнал что? — нетерпеливо спросила Дина.
— В темнице посланник, под универсамом, и стерегут его хорошо, вроде бы сам майор допрашивал. Водили его вчера на богослужение в церковь восстановленную, что на Бекетова, и там этот эроцизм, хреноцизм…
— Экзорцизм, — подсказал Толик. — Посланником вы называете того, кого мы знаем, как Сына зари?
— А вы его знаете? — Дина гордо вскинула голову.
— Мои люди наткнулись на него в тот момент, когда он только вышел из золотого свечения. — Предводитель обитающих в Печерах людей говорил спокойно, не хвастался, а констатировал факты. — Он предсказал Петьке, что того укусит змея, и так оно и случилось. А потом ушел, и попал в руки этого, майора.
— Посланник велик и мудр, всссы! — воскликнул Стас, но никто не обратил на него внимания.
— А теперь угодил к нему еще раз, — сказал Федор. — Слушаем дальше.
Но ничего особенного добавить Серега не сумел. Что будут делать с Сыном зари, никто не знает, и, похоже, сам Дериев тоже, хотя ходят слухи о готовящейся казни, стерегут его тщательно, рядом много вооруженных людей, так что похитить посланника будет непросто.
— Часового я прибил, — сказал он в завершение. — Оружие принес.
И он продемонстрировал пистолет Макарова в поясной кобуре.
— Пусть это сложно, но мы не можем оставить его там, — быстро проговорила Дина, и отбросила упавшие на лицо волосы. — Они убьют его, а этого допустить нельзя ни в коем случае. Это будет ужасно! Невозможно!
— Я готов вам помочь, насолить майору, взявшему в плен двоих моих людей. — Толик сложил ладони перед грудью. — Но оружия у нас не очень много, боеприпасов на один хороший бой, а автоматов и вовсе нет.
— А что те, к кому вы ходили? — Серега перевел взгляд на Федора.
— Мы нашли людей, живущих внизу, у Гребного канала, — ответил тот. — Точнее, они нас встретили, едва мы оказались на их территории, да. Там тоже слышали о Сыне зари, но такие басни, что в них не поверит ни один разумный человек… Что он умеет ходить по воде, что над ним разверзается небо, и что сонмы ангелов летят следом, где бы он ни появлялся.
— Я бы не поверил, что можно предсказывать будущее, — покачал головой Толик. — Но… был тот случай со змеей.
— Если мы чего-то не видели, это не значит, что это невозможно! — запальчиво заявила Дина.
— Во имя Отца, Единственного и Несотворенного, — снова влез Стас.
— Они не уверовали в посланника, и биться за его освобождение не хотят, — продолжил Федор. — Зато знают о майоре Дериеве, и о том, как он «возрождает цивилизацию». Поэтому обещали подумать, а к сегодняшнему вечеру решить — что делать, помогать нам, или нет.
— Спасибо и на том. — Бывший десантник вздохнул. — Нам бы пригодился человек внутри коммуны, о котором там не в курсе, что он из наших. Разведка — первое дело. Тогда мы будем знать, что там происходит, и сможем подготовить операцию… Кому-то неплохо бы это сделать.
Стас отвел глаза, Федор задумчиво хмыкнул.
— Я готова! — сказала Дина. — Вам обоим нельзя, вы слишком нужны здесь, а я смогу, смогу!
— Это будет нелегко, — сказал Серега. — Тебя могут ну, того, определить в особую бригаду… хм.
— Я понимаю, но я не боюсь! — девушка была спокойна. — Истина со мной, и душа моя полна настоящего света, и я знаю, что слуги зла, марионетки ложных ангелов ничего не смогут сделать со мной!
— Хорошо, — Федор кивнул, — я всегда знал, что ты смелая девочка… Только как она будет передавать нам сообщения?
— Придумаем, есть способы. — Бывший десантник поковырял в ухе.
— И все это не поможет, если мы не призовем на помощь того, кто его послал, вссссы! — голос Стаса звучал обиженно, а моргал он, точно ребенок, оставшийся без конфеты. — Не забывайте о том, от чьего лица пришел Сын зари, о боге единственном, истинном!
— Итак, теперь и вправду можно помолиться, — сказал Федор, откладывая ружье. — Попросим у небес мудрости, чтобы потом правильно решить — что делать, как поступить и как вызволить посланника из плена.
Они четверо опустились на колени, и Толик, немного поколебавшись, сделал то же самое. Серега закрыл глаза, и обратился к Отцу так, как умел — простыми, обычными словами, других он просто не знал, излагая немудреные желания, касающиеся ближайших дел.
Чтобы печерские не подвели, с Сенной дали подмогу, у Динки все получилось…
Закончил бывший десантник, как обычно, первым, а последним — Стас, истово бормотавший что-то вполголоса и раскачивавшийся всем телом. Толик, молчавший и наблюдавший за новыми союзниками с легким любопытством, кашлянул и поинтересовался:
— А что, разве у вас нет таких слов, которыми вы обязаны молиться?
— Каждый находит собственные в сердце своем, а Отец слышит всех детей, — отозвался Федор, вспоминая одно из изречений посланника. — Ну что, теперь за дело — решаем, что, кто, куда, как и зачем, и не забываем, что нас не так много, да.

* * *

Время текло незаметно, единственный прибор для его измерения, имевшийся в распоряжении Кирилла — собственное сердце, работал неравномерно. Еще он мог надеяться, что тюремщик вовремя приносит воду, и догадаться, что вот сейчас обед, а значит середина дня, а теперь вроде бы ужин, и время к вечеру…
Его все так же лихорадило, бросало то в жар, то в холод, и видения, сплетаясь в грохочущие потоки, проносились через голову. Он пытался в них разобраться, определить хотя бы какие-то маршруты в невероятно сложном лабиринте времени, где настоящее и будущее сплетались в единое целое, но это было слишком трудно. К тому же, у него зверски болел затылок.
Новые «гости» явились вскоре после того, как он выпил очередной стакан воды. Донеслись шаги, затрещало, разрывая сумрак, рыжее пламя факелов, и перед решеткой очутился сам Дериев в сопровождении тюремщика и нескольких молодчиков в армейском камуфляже.
Кирилл моргнул — ему показалось, что глава коммуны вырядился в китель вроде того, в каком любил щеголять Гитлер.
— А тут что? — спросил майор с легким оттенком брезгливости. — Кусок человека, мнящий себя пророком, новым духовным учителем заблудшего человечества. Не передумал?
Кирилл только усмехнулся в ответ.
— Тогда очередной урок. — Дериев повелительно кивнул.
Лопоухий тюремщик поспешно отпер замок, и двое здоровяков шагнули в «камеру». Бывший журналист не успел даже пикнуть, как его подняли на ноги и прислонили к стене так, что он даже упасть не мог.
— Поучите его для начала вежливости. Пусть знает, что на вопросы надо отвечать. — Голос майора звучал спокойно, даже скучно, и только глаза выдавали, насколько он напряжен.
От резкого удара в живот Кирилл должен был согнуться, но ему не позволили. Невольно ахнул, когда один из палачей ткнул пальцем куда-то в шею, и мир исчез, превратился в океан бушующей боли.
Когда боль немного отступила, стало ясно: он все еще стоит, хотя ноги дрожат, а по лицу текут слезы.
— Ничего личного, — шепнули в ухо, и вновь стало очень, очень больно.
Сознание Кирилла в этот момент странным образом будто отделилось от тела, воспарило куда-то, и он смог думать о постороннем. О том, что многочисленные образы будущего, живущие ныне в его голове, да нет, не в голове, во всем естестве, находились там давно, не с последних дней, и он их на самом деле вспоминал… Когда же они появились внутри?
Да, похоже, что они возникли за неделю, проведенную внутри золотого сияния.
Но с чего он взял, что только неделю?.. Может быть, он проспал там те десять, пятнадцать, пятьдесят лет, весь этот «тихий час», непонятно отчего наступивший для всего человечества?
Кирилл поморщился, обнаружив, что боль отвлекает от размышлений, какая-то новая, не испытанная доселе боль. Он встряхнулся, обнаружил, что лежит, один из палачей сидит на ногах, а второй деловито загоняет иголку под ноготь большого пальца на правой руке.
Дериев стоял вплотную к решетке, лицо у него было напряженное.
— Что, пророк, где легионы ангелов, что следуют за тобой, если верить басням? — спросил он.
— Здесь, — прохрипел Кирилл. — Но ты их не видишь, ты не видишь ничего… ох…
— Отрекись, признай, что ты не пророк, — сказал майор, нервно облизывая губы. — Клянусь, я оставлю тебя в живых, переведу тебя в лучшее помещение, буду кормить, предоставлю женщину. Разве что на свободу не отпущу.
— Поздно… — Боль мешала говорить, мозг из-за нее работал с перерывами, иногда Кирилл проваливался в темное оцепенение. — Надо было отпустить меня немедленно… Помнишь наш разговор, чудеса на виражах… Тогда я просился к дочери.
— Я не мог. Цивилизация — превыше всего, и ее нужно возродить. — Дериев покачал головой.
— И для начала ты… возродил пытки. — Кирилл через силу усмехнулся. — Молодец.
Он услышал, что кто-то стонет, не сразу сообразил, что это он сам, и рухнул во мрак. Тот рассеялся. Палачи занялись ногтями на другой руке, запас тупых иголок у них был большой.
В голове что-то щелкнуло, и Кирилл вновь смог думать отстраненно.
Да, виной всему то желтое свечение, сияющее облако, севшее на землю и «пустившее корни». Оно что-то сделало с ним, с простым парнем по имени Кирилл Вдовин, изменило его, не снаружи, как мутантов из глупых голливудских фильмов, а изнутри, выжгло нечто на душе и рассудке…
Что это, интересно, такое?
Вправду ли там водятся инопланетяне, как утверждал свихнувшийся разведчик из коммуны? Или это некое естественное образование, возникшее в тот момент, когда все человечество отправилось баиньки? Или оно появилось намного позже, в самый момент пробуждения?
Хотя какая разница…
— Отрекись, — проник в сознание настойчивый голос, и Кирилл, повернув голову, увидел Дериева. — Объяви прилюдно, что ты лгал, и мы больше не будем тебя мучить. Понимаешь?
— Похоже, он ничего не соображает, — заметил один из палачей. — Ошалел.
— Так приведите его в себя.
Затопали, залязгало, и на голову Кириллу полилась холодная вода, струйки защекотали кожу. Сознание вернулось на место, и он разом ощутил все, что с ним сотворили за последний час. Сжал челюсти так, что те захрустели… Только чтобы не закричать, только чтобы не закричать.
— Отрекись, — повторил майор.
Кирилл открыл рот, проговорил:
— Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь. — Это глава коммуны уже слышал, а теперь добавим еще, чтобы его «порадовать». — Святым служат злые силы, ибо они слепы из-за Духа святого, дабы они думали, что служат своим людям, тогда как они работают на святых…
«Евангелие от Филиппа».
Увидел краем глаза, как отшатнулся один из палачей, другой издал изумленное восклицание. Лицо Дериева вроде бы не изменилось, только резче обозначились черты, и немного сузились глаза.
— И как только терпит, — сказал он. — Оставьте его, на сегодня хватит, вот так-то.
Кирилл спокойно глядел, как иголки выдирают у него из-под ногтей, и отстраненно думал: «Это мои пальцы, моя плоть, мне должно быть сейчас зверски больно». Но ощущение было такое, что он наблюдает за собой со стороны, возможно, что из глубокого прошлого, и что Вдовин-нынешний просто не в силах уловить страданий Вдовина-будущего.
Кровь текла из мелких ранок, но почти тут же застывала.
Громыхнул замок, свечение факелов удалилось, и он позволил себе закрыть глаза, погрузиться в беспрерывное мельтешение между несколькими точками «сейчас», ни одна из которых не выглядела значимее других.
Кирилла словно мотало на качелях, имевших больше, чем два крайних положения, и только одно из них находилось в «камере». Другие два… или три, никак не удавалось сосчитать… отстояли от того места, где он испытывал боль, на несколько дней, месяцев, лет.
Кирилл почти не понимал, что видит — измученный разум отказывался работать.
Оклемался в темноте, обнаружил у решетки очередной стаканчик с водой. Это означало, что он проспал «отбой», что на улице — ночь. Постанывая от боли, возникавшей в теле при каждом движении, он попил, а затем переполз к стене — там почему-то казалось теплее.
Во сне Кирилл видел мать — темную женскую фигуру без лица. Он пытался подойти к ней, но она удалялась, уплывала прочь, и Кирилл задыхался, тянул руки, под ногами что-то проваливалось, чавкало и хрустело…
Проснулся он от гортанного голоса над самым ухом:
— Э, что оны с табой сдэлали? Вай!
— Да уж… — сказал Кирилл, открывая глаза. — Доброе… утро.
Боль была тут, никуда не делась, но как-то словно пригасла. Он мог двигаться, мог разговаривать.
— Мнэ запрэтилы с табой общатса, — объявил тюремщик, тот же горбоносый кавказец, сменивший на посту болтливого лопоухого. — Да толко клал я на их запрэты! Вартан — мужчина, Вартан — сам рэшает, что ему делат, а что — нэт!
Вид у него был такой гордый, будто сказал то же самое в лицо Дериеву, и тот промолчал, утерся.
— Да. — Кирилл не выдержал, улыбнулся.
— На, попэй. — Тюремщик вошел в камеру, поставил на пол уже не стакан, а пол-литровую банку. — Я поболше налыл, а то бэз эды долго можно, а вот бэз воды никуда.
— Спасибо.
Руки у бывшего журналиста дрожали, в голове слегка звенело — то ли от пыток и голода, то ли само по себе. Тело казалось легким, точно его накачали воздухом, а боль сосредоточилась на его оболочке, внутренности не ощущались совсем.
— Слюшай, — Вартан опасливо понизил голос, — а как узнат тэх, кто в тэба вэрит? Как вы своих узнаёте?
Это походило на провокацию, но ее не было — ни в одном из видений, прошедших через голову Кирилла за последние дни, не содержалось намека на предательство этого парня. Он еще не научился вытаскивать отдельные эпизоды так же легко, как файлы из компьютера, но мог, потянув за «нить» цепочку событий, напрячься и почувствовать, куда примерно она ведет.
Это напоминало десятки веревок, уходящих в мутную воду — неподвижные, они лежат вместе, создавая единую темную массу, но стоит тронуть одну и начинаешь отличать ее от прочих.
— Все просто. — Кирилл приподнялся, руки едва не подломились, но он все же сумел сесть, прислониться спиной к стене. — Нет Творца, кроме Отца, и Иисус — сын его по Свету единородный — если человек повторит это свидетельство, произнесенное тобой, то он один из нас.
— Нэт Творца, кромэ Отца, и Иисус — сын эго по Свэту единородный, — повторил тюремщик, почесывая нос и морща не особенно широкий лоб. — А что это все значит, вай?
— Мне трудно будет объяснить, — сказал Кирилл. — Найди кого-нибудь из тех, кто был со мной… Помнишь? — Силы стремительно уплывали, и он боялся, что не доведет фразу до конца. — Передай им от меня, скажи всё… И тебе объяснят, помогут понять… всё.
Похоже, он обрел еще одного последователя — там, где никак не ожидал.
— Это сложна, оны всэ в разных мэстах, гдэ мнэ быват нэ положэно. — Вартан покачал кудлатой головой. — Ладна, я попробую. Только ты держись тут, нэ помырай пока.
Кирилл еще услышал, как тюремщик уходит, а затем уснул. По крайней мере, увидел перед собой полную луну, и на фоне ее диска — очертания какого-то зверька, похожего на мышь, но с более длинными лапками, полупрозрачного, словно призрачного. Затем ночное светило с протяжным шумом рухнуло, и разлетелось на тысячи осколков, как ударившееся об пол блюдо.
Страх пронзил сердце подобно острому колу.
Кирилл попытался выбраться из этого сна, открыть глаза, но провалился в другой, более глубокий, тяжелый и мрачный, словно могила, заполненный шепотами и смутными тенями, скользящими в сумерках…
Отец Павел пришел вместе с тюремщиком и, что странно, не привел с собой палачей.
— Мир тебе, чадо мое, — сказал он, глядя, как узник жадно пьет воду.
Вартан неприязненно покосился на священника, но тот этого не заметил, поскольку стоял впереди.
— Так уж и чадо? — Кирилл усмехнулся. — Позавчера вы из меня демонов изгоняли.
— Я помню, во имя Господа, — отец Павел кивнул и перекрестился. — Но всякий, кто крещен, есть чадо церкви нашей, пусть даже заблудшее, в грехах и гордыне пребывающее…
— Чадо есть, только церкви нет, — отозвался Кирилл.
— Неправда, там где один верующий…
— А есть ли искренне верующие среди тех, кого вы считаете «православными»? — перебил собеседника бывший журналист и понял, что немного отошел от пыток, что может говорить так же бойко и легко, как и ранее. — Вот вы сами, что для вас религия — способ жизни или работа, средство заработка и выживания, неплохой способ социализации?
— Мы тратим время, — отец Павел поморщился.
— У меня его очень много. — Кирилл повел рукой. — Куда мне спешить?
— Торопись спасти свою душу, — похоже было, что священник говорит искренне. — Ибо враг рода человеческого, аки лев рыкающий, бродит в ночи и нашептывает соблазны, и тебя, сын мой, он почти уловил в свои сети, поймал на гордыне и лжи, и еще немного…
— Я сильно удивляюсь, почему вы пришли в одиночку, — вновь перебил Кирилл. — Где отцы-инквизиторы?
Отец Павел вновь поморщился.
— Не стоит юродствовать, — произнес он тихо. — Парни майора придут к вам завтра, и «уроки» будут продолжены, я же хотел всего лишь облегчить вашу участь, сделать так, чтобы прекратилось это богопротивное мучительство.
— Так поговорите об этом с Дериевым. — Кирилл отвернулся к стене, давая понять, что разговор окончен.
Священник вздохнул, и зашагал прочь.
Ему на смену вскоре явились знакомые уже «учителя» и вместе с ними сутулый человек, как выяснилось чуть позже — врач. Он смерил узнику давление, пощупал пульс, скривился так, словно ему в рот положили намазанный горчицей лимон, отвел старшего из палачей в сторону.
Разговор велся на повышенных тонах, но Кирилл не смог разобрать ни единого слова.
— Приступаем, — велел экзекутор, вернувшись к «камере».
Но этот раз они пустили в ход полиэтиленовый пакет — его натягивали на голову и зажимали вокруг шеи, так что дышать не было никакой возможности, в ушах начинало грохотать, а в глазах темнело…
Кирилл напрягал всю волю, не давая телу вступить в бесполезную борьбу, удерживал себя от попытки ударить, как-то освободиться, хотя бы задергаться, чтобы только прекратилась эта мука. Понимал, что лишь насмешит палачей, даст повод для новых издевательств и поколеблет их мнение о своей стойкости.
Дважды прощался с жизнью, считал, что всё, не вернется, и думал о Машеньке…
Но затем обнаруживал себя на полу, судорожно хрипящего, с болью в груди и сухостью в горле.
— Пожалуй, этого хватит, больше он не выдержит, — сказал старший из палачей. — Другое попробуем.
Затем Кирилл узнал, сколько всего неприятного можно сделать с человеком с помощью столь банальных предметов как шариковая ручка, шар для бильярда и расческа.
Но что бы с ним ни творили, экзекуторы избегали трогать лицо и не уродовали горло узника.
Дериеву нужно было, чтобы раскаявшийся Сын зари мог сам, громко и ясно, под сотнями взглядов, объявить о своих заблуждениях. И при этом не выглядел жертвой издевательств. Кроме того, майор понимал, что не стоит доводить Кирилла до крайнего состояния, когда тому будет просто нечего терять.
Сколько это продолжалось, Кирилл не мог сказать, но наверняка не один час.
— Уф, запарился я, а он все молчит, — пожаловался второй из палачей, низкорослый и смуглый, вытирая пот со лба. — Неужели и вправду ему всякие дьяволы помогают, как тот жирный попяра балакал?
— Щаз, — сказал первый. — Их же изгоняли, дымом и воплями. Или новых набежало?
Этот разговор мог бы даже развеселить Кирилла, если бы в этот момент ему не было так больно.
Экзекуторы собрали вещички и ушли, но легче не стало — пришла лихорадка. Кирилла затрясло так, что заклацали друг о друга зубы, по телу побежали волны то ли жара, то ли холода, и мир потерял четкость, превратился в дымное марево.
Вроде бы еще кто-то приходил, стоял возле решетки, но кто это был и являлся ли вообще, Кирилл не мог сказать. Он обливался потом и качался на дурманных волнах, отчаянно пытаясь сообразить, где находится, и отчего ему так плохо. Почему не едет «Скорая».
Мерещилась разная дрянь — та же падающая луна, огромный паук с головой Дины, тысячи змей, заполняющих «камеру». И желтое свечение, где он спал минимум неделю, тут было ни при чем.
Потом стало легче, и Кирилл обнаружил, что жив и вроде бы даже подвижен, только очень слаб.
— Штиль, сходим с ума! Жара пахнет черной смолой! — доносилось из-за угла. — Жизнь одному лишь нужна! Но мы, мы вернемся домой!
Бородатый сосед вновь развлекал себя пением. Но на этот раз, к счастью, не поганой блатотой, а русским роком. И голос его казался не мерзким и гнусавым, а вполне нормальным, даже приятным.
Кирилл сел, вытер лицо, ощутил запах пота, исходивший от его собственной одежды, и ему стало противно. Сколько же дней он не мылся, и даже не раздевался… Если посчитать, то выходит двое с небольшим суток, хотя по внутренним ощущениям прошло несколько месяцев.
К его большому удивлению, руки и ноги двигались нормально, суставы и пальцы сгибались, а уши слышали, хотя любое движение отдавалось болью в многочисленных ушибах и ссадинах. Соображал он вроде бы тоже ясно, хотя на самой грани осознания крылось настоящее море «воспоминаний». Тронь — и потонешь в буре, что стирает границы между настоящим и будущим.
— Твою мать, — сказал Кирилл, поднимая оставленный у решетки стаканчик с водой. Там их было два, один — с «обедом», другой — с «ужином», и это означало, что уже вечер. — Когда же это кончится?
Будь он настоящим пророком, его не испугали бы никакие пытки, ведь искренняя вера дает чудовищную духовную силу. Но он не был ни «посланником», ни «Сыном зари», всего лишь жертвой того загадочного золотого света, непонятно откуда взявшегося и чем являвшегося.
Угоди туда другой человек, с ним, вероятно, произошло бы то же самое…
«Нет, не совсем, — подумал Кирилл. — Мне повезло, что тексты гностиков и Библии отложились в голове со времен дипломной работы, и что я сообразил, как их использовать…» Обычный человек, в меру невежественный и ограниченно-практичный, не сумел бы симулировать божественное откровение.
Но попади в желтое свечение фанатичный мусульманин, над Нижним сейчас вилось бы зеленое знамя и стоял крик «Аллах акбар!»…
Окажись там безумный католик — маловероятно, но возможно, — они жгли бы на кострах ведьм и готовились бы к крестовому походу…
Или нет, или им бы не поверили?
Ведь представители традиционных конфессий много столетий твердили о наступлении Страшного Суда, когда Господь или Аллах воздаст каждому по заслугам, но ничего не говорили о том, что человечество погрузится в сон на несколько десятилетий. Как объяснить произошедшее с миром с точки зрения православного или буддиста?
Резкий звук, донесшийся откуда-то от входа в темницу, заставил Кирилла вздрогнуть — неужели опять к нему? Долетел недовольный голос Вартана, затем послышались шаги, и из-за поворота явился один из бойцов майорского войска, державший факел.
За ним показался молодой парень со связанными за спиной руками.
— Здорово, брателло, — бросил он, заметив бывшего журналиста. — И тебя эти волки позорные замели? Ничего, не проканает у них, зону нынче отменили, весь мир по понятиям стал жить…
Шагавший позади второй конвоир толкнул его в спину, и парень чуть не упал.
— Э, полегче! — воскликнул он. Они протопали мимо «камеры» Кирилла, свернули за угол.
Залязгало, загрохотало, и вояки из майорской «армии» прошагали обратно.
— Ещэ одын сосэд у тэба будэт, — прошептал Вартан, остановившись у решетки. — Воруга, настоящый, матерый. Я сэгодна вэчэром смэнюс, и попробую вашых найты, вай. Нэт Творца, кромэ Отца, и Иисус — сын эго по Свэту единородный.
Подмигнув, он заторопился к выходу.

Глава 2

В кабинете было темно, на столе стоял канделябр с тремя горящими свечами, и хотя пламя их не дрожало, Дериеву все равно казалось, что от окна тянет холодным сквозняком. Расположившийся на стуле у стены отец Павел недоуменного моргал, Василич сидел неподвижно, глядя перед собой.
На улице шел дождь, в ночном мраке шелестело и булькало.
В коридоре послышались шаги, в дверь стукнули, и она бесшумно приоткрылась.
— Можно? — спросили из щели.
— Да, заводи, — кивнул майор.
Проскользнувший в кабинет мужичок был невысок, коренаст и обладал совершенно неприметным лицом — мелкие черты, взлохмаченные русые волосы, хитрые глаза, щетина на щеках.
— Доброй ночи, — сказал он.
— Говори, — велел Дериев.
Отец Павел смотрел на неприметного мужичка с изумлением. Похоже, он не до конца понимал, что здесь происходит. Василич же выглядел напряженным, встревоженным, но не удивленным.
— Настроения ныне царят следующие, — начал ночной гость. — О Сыне зари упоминают ежедневно, хотя и шугаются охраны. Болтают, что он пришел дать всем свободу…
Он говорил довольно долго, и из его рассказа выходило, что в коммуне царит недовольство — ее главу тайком чихвостят на каждом углу, надеются на сидящего за решеткой «пророка», мечтают о свободе, и лишь немногие искренне верят в возрождение цивилизации.
— Есть те, кто считают себя его последователями. — Тут неприметный мужичок на миг задумался. — Таких в нашей бригаде пятеро, причем только один из тех, кто пришел недавно, прочие научились от него. Рассказывает всякие нелепицы о Сыне зари, или как они называют его — «посланнике», молятся несколько раз в день, и всегда говорят… это, вот… «Во имя Отца, Единственного и Несотворенного».
— Всё? — спросил майор, оставшийся совершенно спокойным.
— Да.
— Тогда иди, свободен. Свое получишь.
Ночной гость кивнул и выбрался обратно в коридор, а Дериев повернулся к отцу Павлу.
— Вот так-то, — проговорил он. — Что на это скажете?
— Во имя Господа, это был что, шпион? — брезгливо поинтересовался священник.
— Мы предпочитаем называть их осведомителями, — вмешался Василич.
— Не заговаривайте мне зубы, — нахмурился майор. — Вы прекрасно знаете, что для воплощения в жизнь нашего замысла годятся любые средства. Во многих бригадах есть люди, поставляющие информацию, и без них мы были бы как без глаз. Так, давай к делу… Почему они верят в этого проходимца, а не в вашего Христа?
Отца Павла от этих слов передернуло, а когда он заговорил, то голос его зазвучал обиженно:
— Мы делаем всё, что в наших силах, проводим молебны, утешаем, беседуем с людьми, окормляем заблудших овец, чтобы вернуть их в стадо иисусово. Но нас слишком мало, я и отец Амвросий.
— Новых батюшек я вам не рожу, — буркнул Дериев.
— Это ясно. — Отец Павел перекрестился. — Но мы можем создать что-то вроде духовной дружины из надежных мирян, назвать ее, скажем, именем Святого Благоверного Князя Юрия, покровителя города, чтобы они проповедовали евангельское учение среди товарищей.
— Поможет? — Василич скептически приподнял бровь.
— Об этом знает только Всевышний, — твердо ответил священник.
— И это требует времени, — сказал Дериев. — А тут что? Пока вы их отберете и соберете, пока выучите, зараза распространится еще больше. — Он перевел взгляд на бывшего командира разведчиков, получившего вчера новую должность — начальника службы безопасности коммуны. — Ты что скажешь? Можно ли одолеть все это силовыми методами?
— То есть выявить всех, кто верит в Сына зари, и казнить их? — уточнил Василич. — Так, технически — возможно, но наверняка вызовет открытый бунт, а справиться с ним будет непросто. Даже если сделаем это, потратим кучу патронов, получим некоторое количество трупов и беглецов — кто-то обязательно воспользуется суматохой и удерет. Намучаемся с ними, вот увидишь.
— И что тогда? — спросил майор мрачно.
Начальник службы безопасности понял вопрос буквально.
— Есть опасность, что оставшиеся за пределами коммуны ученики «пророка» попробуют выкрасть учителя, — сообщил он. — Поэтому я распорядился насчет усиленной охраны тюрьмы, и…
— Да я не о том. — Дериев махнул рукой. — Что нам делать? Ведь «уроки» не дают результата?
— Нет, он невероятным образом держится, — сказал Василич. После паузы добавил: — Может, все же убьем его по-тихому?
— По-тихому нельзя, поползут слухи, что он скрывается, а на самом деле жив. — Майор встал из-за стола и, подойдя к окну, уставился на сбегающие по стеклу капли дождя. — Нужно иное… Если не выйдет публичное отречение, то организуем публичную казнь.
Он резко повернулся.
— Но это как-то не по-христиански, — несмело возразил отец Павел.
— А что в этом мире по-христиански? — Дериев тяжело поглядел на священника. — Сон длиной в несколько десятилетий упоминается в Библии?
— Пути Господни неисповедимы.
— На это очень легко все свалить, вот так-то. — Майор вернулся к столу, скрипнуло его кресло. — Необходимо, чтобы все видели, что именно самозваный Сын зари, а на самом деле обычный человек, умер. Все запомнили, что он подох, и поняли, что так будет с каждым, кто станет угрожать целостности нашей коммуны и будущему цивилизации.
— Как бы бунт не начался, прямо там, — сказал Василич.
— А это твоя забота, — отрезал Дериев. — Еще пару дней попробуем «уроки», и по максимуму, а если не сработает, то через три дня казним этого болтуна.
— Как? — деловым тоном спросил начальник службы безопасности. — Повесим?
— О Господи, помилуй меня, помилуй нас всех… — забормотал отец Павел, мелко крестясь, но на него никто не обратил внимания.
— Нет, это слишком быстро. — Майор задумчиво потер подбородок. — Надо, чтобы он умирал долго, и зрители прониклись. Расстрел тоже отвергаем, да и патронов жалко. Сожжение?
— Позвольте мне еще раз воззвать к его душе! — вмешался священник.
— Взывай, только не верю я, что это сработает. — Тон у Дериева был совершенно равнодушный. — Значит, спалим его на костре. Давай лучше не одного, а с двумя ублюдками, что сейчас в соседних отсеках сидят. Один вор и бунтовщик, другой убийца.
— Где? — Василич радостно потер руки.
— А прямо тут, перед администрацией. Нужны дрова, столбы, и веревки…
Они еще обсуждали какие-то детали, а отец Павел слушал, и ему было холодно и гадко. Казалось, что угодил в безумный, нескончаемый сон, и что самое страшное — в сон чужой.

* * *

Проснувшись, Кирилл обнаружил себя там же, в «камере».
— Утро красит белым светом стены древнего Кремля… — вспомнил он слова старой, еще советских времен песни.
Попытавшись встать, понял, что ноги дрожат, а голова кружится — давало знать о себе недоедание, хотя голода как такового он удивительным образом не чувствовал. Организм, травмированный пытками, не обращал внимания на такую «мелочь», как отсутствие пищи.
В животе посасывало, но не особенно сильно.
Едва отошел от ведра-параши, как послышались шаги, и за решеткой объявился лопоухий тюремщик.
— Доброе утро, — сказал Кирилл, но лопоухий сделал вид, что не услышал.
Он поставил на пол стаканчик с водой, забрал пустой, оставшийся с вечера, и удалился. Похоже, этот парень, в отличие от Вартана приказ не разговаривать с «Сыном зари» решил выполнять.
А жаль, наверняка рассказал бы еще чего-нибудь интересное.
— Э, баклан синий, ты чо-то попутал, — донесся веселый голос нового узника. — Притащи икорки красной, пузырик вискаря, и чтобы одна нога здесь другая там, ползаешь, как сифилитичная вошь. А это говно засунь туда, где ему место — себе в жопу.
Тюремщик ответил что-то, но слов Кирилл не расслышал, уловил только обиженный тон.
Сознание вновь уплыло, и он погрузился не в сон, так, в легкую дремоту. Выдернуло бывшего журналиста из нее появление около камеры экзекуторов, тех же самых, что и вчера.
— Настало время нового сеанса, больной, — заявил старший из палачей, открывая ящик для инструментов. — Так, что тут у нас есть — щипчики, напильнички, молоточки и гаечный ключик.
— Уф, поиграем в сантехников, — хохотнул второй, смуглый.
В последующие несколько часов было очень плохо, и не столько из-за боли, сколько потому, что сегодня не получалось отстраниться от терзаемого тела, нырнуть в красочные видения. Кирилл ощущал все, что с ним делали, и не выдерживал, кричал и стонал, и любой делал бы то же самое на его месте.
Но он не плакал, и не молил о пощаде, не проклинал палачей.
Те работали в поте лица, спокойно и добросовестно, и вроде бы даже удовольствия не получали. Оставалось только гадать, где майор нашел таких исполнителей? Хотя в полиции, бывшей милиции, садистов всегда хватало.
Несколько раз Кирилл терял сознание, но его отливали водой, били по щекам, приводили в себя и вновь принимались за дело. О чем-то разговаривали, смеялись, вспоминая дела из прошлого, лежавшего за пределами тех нескольких недель, что прошли с момента всеобщего пробуждения.
— Ну что, бедолага, может быть, скажешь, что майор хочет? — поинтересовался смуглый, когда «сеанс» подошел к концу. — А то ведь мы, хе-хе, еще придем и что-нибудь новое придумаем.
Понять, что от него требуют, было сложно, раздвинуть губы — еще труднее, но Кирилл смог это сделать. Он выдавил:
— Не… нет.
— Ну, как хочешь. — В голосе старшего палача прозвучало даже что-то вроде уважения.
Они собрались и ушли, а ему еще какое-то время казалось, что в «камере» кто-то есть, прикасается к коже холодными пальцами или инструментами, шепчет в ухо гадости, сипло дышит перегаром. Затем морок неохотно отступил, и Кирилла начало зверски трясти, так что он даже шарахнулся затылком об пол.
Боль, которую причинил себе сам, помогла немного прийти в себя.
— О, мой бог, — пробормотал Кирилл, сев и обнаружив, что пол вокруг него весь в крови.
— Э, брателло, ты там жив? — долетел до него голос нового узника.
— Жив.
— Эти волки позорные тебя конкретно в оборот взяли… Я — Сеня, Сеня Крытый.
— Кирилл.
— За что они тебя? Ты не просто рамсы попутал, ты у самого главного телку увел, — новый знакомый хохотнул, — или в суп ему нагадил. Блин, уроды поганые, ментовские морды, эх, перо бы мне и пару вольных ночей.
— В суп не гадил. — Разговор отнимал силы, но в то же время от него становилось легче. — Ты, может быть, слышал обо мне, люди называют меня Сыном зари.
— Ни фига себе!
— Эй, хватит болтать! — донесся из-за угла голос лопоухого. — Не положено.
— О, засвистела жопа дудкой, — бросил Сеня. — Хлебало закрой, вертухай недобитый!
— Молчать! — разгневанный тюремщик объявился возле «камеры» Кирилла. — Заткнись, голубь, или я охрану вызову!
— Ну да, за чужой жопой прятаться сподручно, особенно если своя такая широкая. — Сеня захохотал. — Зови, зови приятелей, в одиночку ты только и годишься, что парашу за нами выносить, шестерка гребаная!
Лопоухий побагровел, затем побледнел, издал некий звук, похожий на кряканье, и прошипел:
— Ты еще пожалеешь!
— Вот прям сейчас и начну, — продолжал веселиться новый узник.
Тюремщик схватился было за резиновую дубинку, но затем махнул рукой, и заковылял прочь.
— Вот так лучше, — сказал Сеня. — И воняет меньше, зуб даю… Слышь, брат, так ты вправду он? Тогда все понятно — ты такой же вор, как и я, только намного солиднее, ха-ха.
— Вот чудеса на виражах… Это почему? — полюбопытствовал Кирилл.
— Так ты утащил то, на что я даже не знаю, как сети раскинуть… Ну, веру ихнюю. Майор попытался батюшек вернуть, чтобы фраера в церковь ходили и все такое, а тут ты как кость поперек горла со своими речугами. Так что грохнут тебя в ближайшие дни, как и меня. Такие как мы в этой сраной коммуне не нужны.
— И меня тоже? — громко поинтересовался из своей «камеры» обладатель бороды и кубика Рубика.
— И тебя, вот увидишь, брателло, — уверенно заявил Сеня. — Лес рубят — щепки летят.
— Посмотрим, — сказал Кирилл.
Он видел свою смерть, причем не в одном варианте — на костре, от пули, от болезни, даже в петле, — но сейчас не мог сказать, когда и как она последует. Настоящее походило на бурный поток, мчащий его с безумной скоростью. А впереди, в водяной дымке, прятались водопады, пороги и протоки будущего.
Он видел лишь смутные образы и был слишком слаб, чтобы вглядываться.
Бородатый, так и не назвавший своего имени, и Сеня еще что-то обсуждали, но Кирилл не слушал. Лежал с закрытыми глазами и чувствовал, как в груди ворочается и тяжело бьется огромное горячее сердце.
За ним пришли скорее, чем он ожидал. Вновь зазвучали шаги, забренчал отпираемый замок.
— Поднимите его, — велел звучный баритон, принадлежащий отцу Павлу.
Кирилл поднял веки и увидел священника, нескольких крепких парней с оружием, трещащий факел в руке одного из них. Ощутив прикосновение, он не выдержал, охнул, и боль из тупой и привычной стала острой — словно к коже приложили кусок раскаленного металла.
Его поставили. Бывший журналист не упал, хотя ноги подгибались.
Странно, но Кирилл совсем не испытывал ненависти — ни к мучившим его людям, ни к майору Дериеву или Василичу, отдававшим приказы, ни к лицемерному отцу Павлу. Он даже не презирал их, а просто никак не относился, точно это были не люди, а нарисованные на холсте персонажи картины.
Такого раньше он и представить не мог. Но золотое сияние, в котором Кирилл провел неделю, что-то изменило внутри.
— Как ты себя чувствуешь, сын мой? — спросил священник.
— Лучше всех, — ответил Кирилл и упал бы, не подхвати его конвойные под мышки.
— Не хочешь ли покаяться в своих заблуждениях?
На второй дурацкий вопрос подряд он отвечать не стал. Закрыл глаза и отвернулся.
— Не хочешь? — уточнил отец Павел. — Тогда ведите его.
Шагать сам Кирилл не мог, и его понесли два крепких молодца — резво, но довольно аккуратно. Он ощутил под ногами ступени, лицо овеял свежий ветер, лишенный привычных «ароматов» подземелья, ушей коснулся шорох листвы и далекое карканье вороны.
Узника вновь тащили к церкви.
То ли священник и вправду верил, что в «Сыне зари» свили гнездо зловредные демоны, то ли полагал, что храм и служба могут повлиять на лжепророка. Удивительно, насколько сужает разум людей пусть самая благая и чистая, но все же жесткая идеология.
— Я… я сам попробую, — сказал Кирилл, когда до церкви осталось метров сто.
Это расстояние он сумел пройти, хотя глядел все время себе под ноги, а голова кружилась так, что казалось — стоит на палубе корабля, идущего по морю при хорошем волнении. Шагнул в раскрытые двери, ощутил запах горячего воска, услышал изумленные возгласы.
Он мог поднять глаза и посмотреть, но это было не нужно, и так знал, что собравшиеся тут люди таращатся на него, и мог догадаться, о чем они думают. Как же! Сам «Сын зари», чуть ли не дьявол в человеческом обличии, первый враг коммуны, хотя выглядит как самый обыкновенный молодой мужик, сильно усталый и истощенный, морда бледная, да и одежда в каких-то бурых пятнах.
Сегодня тут собрались лишь те, кто пришел по своей воле. Народу оказалось немного, с полсотни человек.
— Следите, чтобы он не упал, — шепнул отец Павел конвойным и шагнул назад, исчез из виду.
Вскоре он уже в облачении появился у алтаря, и служба началась.
Кирилл не следил за ней, не вслушивался и не вглядывался, он думал лишь об одном: как не потерять сознание, не упасть. Почему-то это казалось очень важным, а во взглядах икон, чьи оклады поблескивали в полумраке, ему чудилось злорадное одобрение.
«Потерпи-ка, парень, — будто шептали святые, в свое время претерпевшие от язычников великие мучения. — Почувствуй, каково это, страдать за веру, даже если ты сам ее верой не считаешь, и ни во что не ставишь».
Мысль показалась смешной, и Кирилл расхохотался.
Читавший проповедь отец Павел сбился, а прихожане начали оживленно и сердито перешептываться.
— Тихо ты, — один из конвоиров слегка встряхнул бывшего журналиста. — Тихо!
Но Кирилл уже забыл, отчего развеселился. Он поднял голову и задохнулся от ужаса: церковь была полна трупов! Скелетообразные жуткие мертвецы с обмороженными руками и ногами стояли меж живых, точно так же крестились, склоняли головы, бормотали что-то.
«Это те, кто умрет зимой, — подумал он. — От голода и холода. Или уже умер?»
Видения с жутким шумом хлынули из памяти, он не смог их удержать и словно разорвался на тысячи маленьких мыслящих кусочков, способных лишь корчиться от ужаса и молить, чтобы это закончилось. Время предстало огромным полотном, расшитым тысячами светящихся нитей, и он понял, что эти нити — те событийные линии, которых он касается в данный момент.
Вот эта обрывается тут же…
Эта идет далеко-далеко, но постепенно гаснет…
Две перекрутились так, что не понять, где какая…
Кирилл рухнул в обычный мир и едва удержался на ногах — вновь только благодаря помощи конвойных.
— Спа… спасибо, — прошептал он, радуясь, что снова видит как обычно, и вокруг только живые люди.
— Нашел, кого благодарить, — со смешком ответили из-за спины.
Проповедь закончилась, и верующие по одному подходили к отцу Павлу и ко второму священнику… как его… отцу Амвросию. Оба благословляли, улыбались, лица прихожан выглядели умиротворенными и спокойными, на «Сына зари» многие поглядывали с неприязнью.
Заметив среди них худенькую девушку с черными длинными волосами, Кирилл сначала удивился, отчего она кажется ему знакомой. Подумал, где он мог ее видеть, и только затем до него дошло… Это Дина, та самая, что приходила к нему на беседы и смотрела так откровенно!
Очередной глюк?
Он зажмурился, даже поднял руку и ущипнул себя за предплечье, но это не помогло — девушка не исчезла. Мысли взвихрились в голове. Как она сюда попала, отчего забрела в церковь и ведет себя так же, как и остальные, и в его сторону не глядит? И почему он этого не «вспомнил»?
— Нет, нет… — прошептал Кирилл. — Хватит… я не хочу.
Если он поверит в то, что его видения истинны, начнет во всем доверять только им, не сойдет ли он с ума, не станет ли рабом этой странной, непонятно откуда взявшейся способности?
Конвоиры поняли слова узника по-своему: его подхватили и вытащили наружу.
Тут ноги все же не выдержали, подломились, и бывшего журналиста уложили прямо на землю. Из тьмы появился отец Павел, скомандовал что-то. Перед глазами Кирилла замелькали листья, переплетения ветвей.
На какое-то время он отключился, поскольку не помнил, как оказался в «камере», и откуда взялся Вартан.
— Э, совсэм эго замучили, вай, — бормотал тюремщик, запирая замок.
— Да только в церковь сводили и обратно, — оправдывался кто-то из конвойных. — Днем ему вот здорово досталось, но так то парни из личной охраны Дериева…
Голоса их удалялись, становились тише.
«Это и в самом деле была Дина, или мне померещилось? — подумал Кирилл. — Неужели я начинаю сходить с ума? Или свихнулся давно, с того момента, как вылез из машины на Казанском шоссе?»
Тогда всё, что вокруг — изощренный бред, порождение больного мозга.
Кирилл сумел сесть, нащупал стакан с водой, стоявший на обычном месте — у самой решетки. Сделал несколько глотков и едва не выронил пластиковую посудину — мышцы предплечья свело судорогой.
— Вот черт… — прохрипел Кирилл, пытаясь с ней справиться.
Сделать это удалось, но пришла слабость, и вот ее одолеть он не смог: провалился в беспамятство.
Когда очнулся, Кирилл понял, что вокруг темно. Был слышен храп кого-то из соседей. Кирилл с трудом сел и попытался сосчитать, сколько дней он находится на этом «курорте»… По всему выходило, что с момента нападения на Яблоневой прошло четверо суток.
Интересно, что все это время делали Серега, Федор, остальные?
Может, они собираются освободить его?..
Но надежда вспыхнула и погасла, как залитый водой факел — слишком неравны силы. С одной стороны несколько человек, а с другой десятки бойцов и вся мощь коммуны…
— Э, ты нэ спыш? — рядом с решеткой бесшумно, как привидение, объявился Вартан.
— Нет.
— Хочэш, я дам тэбэ эды?
— Не надо, — Кирилл помотал головой. — Ты принес присягу майору Дериеву и верно служи ему, ведь сказал Иисус: невозможно человеку сесть на двух коней, натянуть два лука, и невозможно рабу служить двум господам: или он будет почитать одного, а другому он будет грубить.
Нечто похожее содержалось и в канонической Библии, но ту цитату Кирилл не помнил, и воспользовался апокрифом.
— А я нэ хачу ему служит, вай! — воскликнул Вартан. — Тэбэ хачу!
— Не мне, а Первому Свету, частью которого мы все являемся.
— Да, да! — горячо зашептал тюремщик. — Ты расскажеш мнэ? Тут эщэ моя жэнщына прышла, она хотэла тэбя послушат, и одын из парнэй, что в наружной охранэ. Я позову?
— Зови, — сказал Кирилл.
Похоже, порядки в коммуне изменились: раньше никому не позволялось выходить из «казарм» ночью, теперь же для проверенных людей, похоже, делаются исключения.
Хотя ничего странного — народу все больше, и контролировать всех труднее.
Вартан ушел, но вернулся довольно быстро, привел маленькую, закутанную в платок женщину и крепкого парня, вооруженного не «Калашом», а охотничьей двустволкой. Автоматического оружия у майора на всех не хватало.
— Мы слушаэм, — сказал тюремщик, усевшись на пол около самой решетки. — О чэм ты расскажэш?
— Во имя Отца, Единственного и Несотворенного, о чем бы я ни говорил, это будет знанием, а тот, кто обретет истолкование моих слов, не вкусит смерти… Пусть тот, кто ищет, не перестает искать до тех пор, пока не найдет, и когда он найдет, он будет потрясен, и если он потрясен, он будет царствовать надо всем.
«Евангелие от Фомы», одна из кумранских рукописей.
Кириллу было немного стыдно, что он будет обманывать этих людей, пытаться убедить их в истинности того, во что ни капли не верит сам, но ведь работа журналиста, рекламщика, режиссера, да много кого как раз и состоит в том, чтобы как можно лучше выполнить эту задачу.
В первые минуты он говорил медленно, с трудом — давно не проводил бесед, да и обстановка была необычной, но затем разошелся, и стало легче. Кирилл забыл о страданиях и боли, сопровождавших каждое движение, о дремлющих где-то в глубине сознания жутких видениях.
Для начала Кирилл вспомнил то, что уже рассказывал на Яблоневой — про Отца, Первый Свет и про отделившегося от него Демиурга, завистливого и могущественного творца мира, во власти которого и находится человечество. Поведал про души, заточенные в материи частички бессмертного сияния, что с каждым воплощением становятся все тусклее и тусклее.
— Это что, я многа раз жыл? — удивленно спросил Вартан, почесывая кудлатую голову.
Поверить в это ему было труднее всего.
Парень с ружьем и женщина слушали молча, но Кирилл чувствовал их жадное внимание, и понимал его: привычная картина мира, обычные ценности рухнули, открыв нечто непознаваемое, а значит жуткое и опасное, и нужно срочно закрыть пробоину, придумать объяснение тому, что произошло, или лучше, чтобы не напрягаться, найти того, кто все растолкует.
Спасет от страха и тревоги, даст надежду на лучшее.
— Христос пришел выкупить некоторых, освободить одних, спасти других. Он выкупил тех, кто чужой, сделав их своими. И он отделил своих, тех, кого он положил залогом по воле своей. Он положил душу свою, когда пожелал… — вещал Кирилл, рассказывая о миссии первого и сильнейшего пророка, настоящего Сына Божьего, посланного в этот мир сострадательным Первым Светом, чтобы указать другим его детям дорогу к спасению.
Он старался говорить проще, не «грузить» слушателей, но понимал, что это для них все равно сложно.
— Так это чо, типа, новое христианство? — спросил парень с ружьем.
— Христианство не бывает новым или старым, оно бывает истинным или ложным. — Кирилл покачал головой. — Как сказал апостол Филипп: если некто спускается в воду, выходит оттуда, ничего не получив, и говорит «я — христианин!», то он взял имя в долг. Но если он получил Дух святой, он имеет в качестве дара имя, и тот, кто получил дар, у него не отбирают его, тот же, кто получил его в качестве долга, тот лишается его… — Кирилл вдруг осознал, что не слышит больше храпа — сосед проснулся, и на одного слушателя стало больше. — За первым пророком явились другие, и имена некоторых из них угодили в людскую память — Мани, Сын Вдовы, проповедовавший в Персии, Святой Франциск, Сеид Али-Мохаммед, попытавшийся извлечь лучшее и истинное из всех религий. Демиург и его отражения-архонты, раздраженные тем, что власть над миром уплывает из их рук, давали могущество своим ставленникам, призванным еще крепче привязать человечество к материи.
Кирилл умолк.
— Всё, достаточно, — сказал он, чувствуя, что выдохся.
Заболела голова, напомнили о себе синяки и раны, и как-то особенно мерзко задергало в животе.
— Э, ы что нам дэлат? — немного растерянно осведомился Вартан.
Он наверняка полагал, что Сын зари за полчасика объяснит ему все тайны мироздания, научит творить чудеса, ну а заодно подскажет, как вытащить его отсюда и самим не пострадать.
— Жить и ждать, — выдохнул Кирилл. — Это иногда так много…
Парень с ружьем что-то спросил, тюремщик ответил, затем они поспорили — похоже, насчет того, не стоит ли попытаться бежать сейчас, прихватив с собой узника, или это слишком опасно.
Сознание уплывало, Кирилл соображал все хуже и хуже.
Женщина бросила единственную фразу, и на этом разговор закончился. А потом они ушли.
— Слышь, брателло, — прилетело из тьмы хриплое, — это было круто!
Кирилл не ответил, но улыбнулся — похвала эта оказалась неожиданно приятной, и неважно, кто ее озвучил. Затем подал голос второй сосед, начавший бурчать по поводу того, что ему мешают спать, и пришел сон, заполненный мерцающими вспышками и раскатами грома, похожими на смех.
И в нем Кириллу было до ужаса стыдно. Он понимал, что за вранье угодит в ад, на вечные муки. И муки эти рисовались до тошноты знакомыми — «камера» за решеткой, железное ведро в углу и являющиеся каждый день экзекуторы с инструментами, один повыше, лобастый, с глазами навыкате, другой пониже, смуглый и со шрамом над губой.

* * *

Ночь выдалась тихой, сырой и прохладной.
Серега перемещался по тому, что когда-то было городом, а ныне представляло из себя помесь руин с лесом, тем скользящим, бесшумным шагом, каким выучился ходить на Кавказе. Двигался он неравномерно, менял направление, время от времени замирал, чтобы сбить с толку возможного врага, а заодно оглядеться и прислушаться.
Когда добрался до условного места, тучи разошлись, и стало немного светлее.
Осторожно прошел мимо стены старой школы и выглянул из-за угла — вот она, пристройка, где Дина должна оставить сообщение.
Увидев, как во мраке кто-то шевельнулся, он немедленно залег и лишь потом разглядел, что это сидящая на корточках девушка.
Неужели она сбежала? Или это ловушка, и ее раскрыли?
Серега знал, где находятся «казармы» женских бригад, и рядом с каждой они выбрали укромное место. Куда бы Дина ни угодила, она будет знать, где положить листки с информацией о делах в коммуне. Понятно, что первым делом ее обыщут, но блокнот и карандаш вряд ли отберут.
А днем всегда найдется возможность поместить письмо куда надо.
Девушка ушла три дня назад. Вчера бывший десантник ходил на разведку, обошел, а точнее обполз на брюхе все места, где работали женщины, и выяснил, куда зачислили Дину. Дважды чуть не попался бывшим соратникам, но оба раза успел спрятаться.
Сегодня еще до рассвета он проник в самое сердце коммуны и устроил «наблюдательный пункт» на верхнем этаже углового дома на Советской площади, прямо над хозяйственным магазином. Отсюда он мог видеть всю площадь и ее ближайшие окрестности, почти ничем не рискуя.
Это здание майорские вояки проверили давно и внутрь более не совались.
Целый день Серега просидел на одном месте, наблюдая, запоминая и стараясь не шевелиться без особой необходимости. Выяснил много интересного, а едва стемнело, осторожно выбрался и отправился забирать послание от Дины.
И неожиданно наткнулся на нее саму.
Серега полежал какое-то время, пытаясь определить, нет ли рядом засады, но никого не увидел и не услышал. Затем двинулся вперед, ползком, не приподнимаясь, точно очень большая и толстая змея.
— Тихо, — шепнул он, оказавшись рядом с девушкой.
Та вздрогнула.
— Ты что здесь делаешь, рога и копыта? — осведомился бывший десантник, все еще ожидая, что сейчас заорут «Бросай оружие!» или сразу начнут палить, если хотят убить предателя, а не взять в плен.
— Тебя жду, уяснил? — голос Дины прозвучал сердито.
— А что, это, как бы сейчас по ночам можно выходить? — спросил он удивленно.
— Официально — нет, но многие девчонки на свидания бегают, и меня вот отпустили. Под честное слово, так что я должна к рассвету вернуться. — Она вздохнула. — Представляешь, я встретила посланника сегодня! В церкви!
— Не тараторь. — Серега поморщился. — Говори по порядку. Что ты там делала?
Он видел сегодня, что храм на Бекетова вроде бы функционирует, что туда ходят люди, даже в сумерках, с факелами, но заглянуть внутрь и послушать, что там творится, не мог.
Из рассказа девушки стало ясно, что Дериев добыл где-то пару батюшек и решил перековать коммуну на православный лад. Обязательными стали молитвы трижды в сутки, всех раз в несколько дней гоняют на принудительные богослужения, а желающие могут еще ходить на обычные.
— Тот поп проповедь читал, кадилом размахивал, на исповедь звал к себе, — вспоминала Дина. — И тут его привели, посланника, изможденного, и одежда кое-где в крови… Его пытали!
Голос ее задрожал.
— Наверняка, — сказал Серега. — Он тебя узнал?
— Я не поняла, — призналась девушка. — Он выглядел как безумный, хотя безумны все остальные.
И она рассказала, что людям из коммуны внушают, что за ее пределами каннибалы и дикие звери, и что поэтому желающих бежать очень мало. Но майора почти все ненавидят и боятся, и о Сыне зари рассказывают всякие глупости и нелепицы, никто точно не знает, где он, и что с ним, но ходят слухи, что его держат где-то в заточении и собираются казнить.
— На Советскую свозят дрова. — Серега почесал в затылке. — Делают три кучи.
— Ты думаешь?.. — Дина прижала руки к лицу.
— Почти наверняка. Майор любит унижать своих врагов и все такое.
— Что же мы будем делать?
— Готовиться.
Серега знал, что ничего не успокаивает лучше, чем будничный тон. Сработало и сейчас — девушка порывисто вздохнула, а когда заговорила вновь, то в голосе ее уже не было истеричных ноток.
— Мы освободим его?
— Обязательно, — кивнул Серега. — И для этого тебе нужно быть готовой, и чтобы все наши, кого увидишь, были готовы. На казнь соберут все бригады, пригонят каждого, чтобы показать торжество Дериева. Ваша задача — по сигналу начать беспорядки, поднять панику…
— По какому сигналу?
— Вы его услышите, — злобно улыбнулся бывший десантник. — Те парни, что с Гребного канала, дали нескольких бойцов и гранат выделили. Вот они и пригодятся, чтобы пошуметь.
План его был прост — навести панику, взбунтовать работников, отвлечь охрану, не такую уж и многочисленную, а затем ударной группой из того дома, где он сегодня прятался, атаковать место казни и забрать Кирилла.
Там по прямой всего метров сто.
Главное — выяснить когда будет казнь не позднее чем за сутки, чтобы оставалась ночь на подготовку засады.
— Это рискованно, — сказала Дина. — Может быть, узнать, где темница, и выкрасть оттуда?
— Ее уж точно охраняют как ничто. — Серега оглянулся. Ему показалось, что за углом что-то зашелестело. — А такой наглости как открытое нападение, от нас никто ждать не будет, так что охрана в день казни расслабится. Ну и как дело закончится, разбегайтесь все, кто куда может. Место встречи то же самое… А если услышишь что о казни, приходи сюда завтра или послезавтра, или записку клади — я каждую ночь буду появляться.
— Да, да, я постараюсь. — Дина устало потерла лоб. — Помолишься со мной? А то за эти дни у меня ни разу не получилось.
Они опустились на колени, и в ночном мраке рядом с покинутой школой зазвучали два негромких голоса, славивших того, кто незрим и неслышим, единственного истинного Творца.

* * *

Утро выдалось мерзким. Кирилл просыпался тяжело, выныривал из одного кошмара в другой, а на то, чтобы встать и дойти до параши, потратил чуть ли не полчаса. День же оказался еще хуже: экзекуторы явились вскоре после «завтрака», состоявшего из стакана воды, и приступили к обычным «упражнениям».
И вновь плоть молила о пощаде, рассудок мутился, а по цокольному этажу бывшего универсама разносились стоны, крики и ругательства — Сеня костерил «ментов поганых» на чем свет стоит.
Но те не обращали на него внимания.
— Ну что, будешь каяться? — примерно раз в час спрашивал старший, смахивая пот со лба.
Кирилл молчал. Сдаться после всего, что он перенес? Глупо.
Ближе к вечеру в импровизированную тюрьму явился Дериев в сопровождении Василича.
— Ну как он? — поинтересовался глава коммуны.
— Не отвечает, — сообщил старший экзекутор.
— Эй, пророк, — позвал майор. — Слышишь меня?
Кирилл открыл глаза, посмотрел на человека, отдавшего приказ о пытках и… улыбнулся.
— Твою мать! — почти испуганно воскликнул Василич. — Он сумасшедший!
— Ты ничего не хочешь мне сказать? — спросил Дериев, лицо которого не изменилось.
Кирилл улыбнулся вновь и опустил веки. Слова излишни, все давно произнесено.
— Вот так-то, — в голосе майора прозвучало разочарование. — Собирайтесь, уходим.
Последняя фраза относилась к палачам.
И Кирилл остался наедине с ознобом, провалами в беспамятство и чудовищной слабостью в измученном теле. Во время очередного просветления, когда мог думать связно, в голову пришла мысль: если он умеет заглядывать в будущее, почему бы ни сделать это осознанно, попытаться узнать, что ждет его?
Поначалу он испугался — только дай свободу бездне образов, «воспоминаний», таящихся в подсознании, и она поглотит его, сделает настоящим, заблудившимся во времени безумцем.
Затем Кирилл рассудил, что ему нечего терять.
И как бы потянул за одну из множества нитей, проходящих через его голову, сжимаясь и готовясь к тому, что сейчас на рассудок обрушится многокрасочная, многомерная лавина.
Мелькнули лица множества людей… площадь Советская… И в глаза ударило рыжее пламя!
Жар оказался настолько реальным, что Кирилл невольно отшатнулся, почувствовал запах паленых волос. И вновь оказался на полу «камеры», холодной, уродливой и грязной, с могучим замком на решетке.
Передохнул несколько минут, и тронул другую «нить», цепь событий.
И вновь — толпа, глядящая на него с любопытством, и огонь, жгучий огонь со всех сторон!
— Нет! — прохрипел Кирилл, корчась от страха и боли.
Он пытался еще и еще, словно нырял в темную воду, заполненную размытыми, подвижными силуэтами, но вытаскивал одно и то же — громадный костер, столб дыма, уходящий в синее небо, и пялящуюся на все это толпу.
Потом не выдержал и потерял сознание.
«Неужели все дороги в будущем сошлись в одну? — подумал Кирилл, придя в себя. — Их же было так много, а теперь осталась одна, ведущая в огонь, к смерти, и все, что я видел ранее — ложь».
Нет, такое невозможно. Вероятней, что на самом деле он ни в коей степени не может управлять собственным «талантом», и тот проявляет себя так, как ему угодно, показывает не то, что нужно пророку, а нечто случайное. И до костра еще многие годы, десятки развилок, и сейчас он маячит перед глазами случайно…
Пару раз к его «камере» подходил Вартан, но разговаривать с ним не было ни сил, ни желания, и бывший журналист делал вид, что дремлет, так что мрачно сопевший тюремщик топал дальше.
Бородатый обладатель кубика Рубика пел русские народные песни.
Вечером кудлатого кавказца сменил лопоухий болтун и тут же отправился на обход.
— Ничего, недолго тебе мучиться, голубь, — сказал он, остановившись у «камеры».
Говорил тюремщик, глядя в сторону, и приказ «не общаться с узником» не нарушал. Морда у него была самая злорадная, губы кривились в улыбке, а глаза посверкивали торжеством.
— В смысле? — выдавил Кирилл.
— Недолго, вот скоро выведут тебя отсюда, поверь мне. — Лопоухий захихикал. — Радость будет.
И тут Кирилл понял, что не зря он видел тот костер. Дар вовсе не подвел его, просто бывший воспитанник детского дома номер четыре свернул на ту дорогу, в конце которой тупик, и нет возможности остановиться, двинуться в сторону, как-то избежать катастрофы.
— Меня сожгут, — сказал он.
Тюремщик вздрогнул, на мгновение уставился прямо на Кирилла, но тут же отвел глаза.
— Вот колдун проклятый! — воскликнул он. — Но ничего, колдовство твое тебе не поможет! Я еще спляшу на твоей могиле и плюну на твой гроб, если он у тебя вообще будет, если тебя не бросят собакам.
— Этот мир — пожиратель трупов, — проговорил Кирилл, перед глазами которого встали строчки из переведенного на русский язык гностического текста, писанного якобы апостолом Филиппом. — Все, что в нем поедается — ненавистно. Истина — пожиратель жизни. Поэтому никто из тех, кто вскормлен в истине, не может умереть.
Лопоухий заморгал маленькими глазками, пытаясь понять, что ему говорят, но «не осилил», и заторопился прочь.
— Эй, брателло! — позвал Сеня, когда шаги тюремщика затихли вдалеке. — Ты как, в форме?
Кирилл не ответил — силы он отдал на последние несколько фраз.
Он вспоминал дочь, Машеньку, те времена, когда видел ее ежедневно и не понимал своего счастья. Жалел о том, что так и не нашел ее после этого жуткого сна, продлившегося несколько десятилетий.
Хотя нужен ли маленькой девочке такой странный, не совсем нормальный отец?..
Затем пришла ночь. Уснуть по-настоящему Кирилл так и не смог — мешала боль, возникавшая то тут, то там, при каждом движении и даже при вдохе. Он попытался считать овец, быстро сбился, но со второго раза все же погрузился в тяжелую, не дающую облегчения дрему.
Несколько раз вскидывался. Казалось, что в «камере» есть кто-то еще.
Один раз это была Мила. В ее любимом платье, грустная и заплаканная…
В другой — Серега. Мрачный и сосредоточенный, с автоматом в сильных руках…
Затем — лучший друг Денис, с которым вместе учились в универе…
В могучей и темной, но излучающей свет фигуре он узнал Демиурга, о ком столько рассказывал, но ни разу не пытался вообразить, как тот выглядит. Кирилл содрогнулся, представляя, как должен ненавидеть Сына зари князь мира сего, но потом сообразил — это же бред! Галлюцинация!
И тот, кого Кирилл назвал Отраженным, растаял во мраке.
Снова начались приступы лихорадки, от них пот выступал по всему телу. Кириллу казалось, что он уже горит на костре, и что языки пламени лижут кожу, проникают внутрь, оглаживают внутренности.
Он почти видел их…
Утро, обозначенное визитом лопоухого тюремщика, притащившего «завтрак», не принесло облегчения. Кирилл выпил воду и снова погрузился в болезненное полузабытье, заполненное бессвязными видениями.
Через какое-то время он осознал, что экзекуторов нет, хотя им давно пора появиться.
А это означает… Это означает, что Дериев оставил надежду сломать Сына зари, принудить того к покаянию, и казнь состоится сегодня. Может быть, завтра. Жить человеку по имени Кирилл Вдовин осталось всего ничего — какие-то часы, максимум сутки.
Эта мысль не вызвала злости или тоски, лишь смутное сожаление… Так мало успел сделать.
— Ну что, всё? — спросил он, когда тюремщик во время очередного обхода появился у его «камеры».
Лопоухий демонстративно отвернулся и пошел дальше.
На какое-то время Кириллу стало до дрожи, до жути страшно — что ждет там, по другую сторону бытия? Может, и вправду частичка света, составляющая его душу, отправится туда, откуда пришла — к Творцу?
А если к Демиургу в лапы?
Совсем некстати выплыли из памяти чеканные слова библейского пророка Исайи, за много столетий до Христа произнесшего: «Как упал ты с неба, денница, сын зари! Разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своем: взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой, и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему…»
Кирилл не помнил, чтобы внимательно штудировал книги пророков. Он вообще Ветхого Завета в работе о гностицизме касался мало, поскольку гностики больше опирались на Новый.
Но сейчас он был уверен, что эти строки принадлежат Исайе и звучат именно так.
И они жгли мозг, точно вколоченные в череп раскаленные гвозди.
— О, мой бог… — прошептал Кирилл, пытаясь избавиться от мыслей об этом пророчестве.
Неужели оно о нем?
Помогло очередное беспамятство, из которого вернулся тихим и равнодушным.
Вечером явился отец Павел, да не один, а в сопровождении отца Амвросия и пары охранников.
— Да помилует тебя Господь, сын мой, — мягко сказал старший священник, перекрестившись. — Не терзает ли твою омраченную душу раскаяние, не имеешь ли ты желания исповедаться?
Кирилл даже говорить ничего не стал, отвернулся к стене.
Услышал, как батюшки о чем-то пошептались и отправились к той «камере», где содержался Сеня. Ему предложили то же самое, но он ответил смехом и отъявленной бранью. Зато третий узник, бородатый любитель пения, неожиданно согласился на исповедь.
Долгое время доносилось его бормотание, мягкий голос отца Павла.
Священники удалились, но им на смену явились несколько крепких хлопцев — без оружия, зато с большим тюком.
— Вставай, — сказал один из них, узкоглазый и усатый, когда тюремщик открыл «камеру».
— Зачем? — спросил Кирилл.
— Переоденем тебя, как положено… — со смешком отозвался усатый.
На то, чтобы подняться, силы у бывшего журналиста нашлись, а вот устоять на ногах он не сумел. Его подхватили под руки, помогли стащить одежду, грязную, пропитавшуюся потом и кровью, и выдали новую. Точнее, условно новую: вроде бы хорошую, но пролежавшую где-то на складе много лет.
Хотя Кириллу было все равно, они могли даже оставить его голым.
«Костюмеры» ушли, и он остался лежать, ощущая прикосновение чистой ткани к коже.
— Завтра нас повесят, — громко сказал Сеня. — Или пристрелят? Интересно мне знать, братва, что за фарт нам такой вышел.
— Заткнись! — неожиданно взревел бородатый узник. — Если бы не этот козел со своей религиозной галиматьей, мы бы остались в живых. Наказали бы, но казнить не стали бы!
Кирилл не сразу понял, что «козлом» поименовали его.
— Э, фраер, что бы ты понимал, — откликнулся Сеня. — И вообще, пасть захлопни… Майора того видел харю поганую? Такому только и надо, чтобы жмуриков побольше было.
Но бородатого оказалось не остановить — он вопил, и брызгал слюной, даже колотил руками по решетке. Явился лопоухий тюремщик, но успокаивать узника не стал, рассудив, что тот сам проорется и заткнется. А устрашить чем-то человека, которого завтра казнят, почти невозможно.
Потом случилась смена караула, и к Кириллу в гости явился Вартан.
— Тэбэ смэрт готоват, — горячо зашептал он, прижавшись лицом к решетке.
— Я знаю.
— Давай попробуэм бэжат? — предложил тюремщик. — Там их патэро, но прорвемса, я думаю…
— Не надо. — Кирилл покачал головой. — От судьбы не уйти. И зачем тебе умирать? Поживешь еще.
Он еще раз попытался по собственному почину заглянуть в будущее, снова увидел пламя и клубы дыма. А это значит, что любая попытка увильнуть от костра закончится неудачей и приведет только к лишним жертвам. Пусть уж лучше погибнет трое людей, а не больше.
— Зачэм, вай? — В отчаянии Вартан ударил по решетке. — Зачэм жыт?
— Ты найдешь смысл.
Тюремщик ушел, и Кирилл остался наедине с воспоминаниями, на этот раз настоящими — эпизодами прошлого, фрагментами уже погибшей реальности, сохранившимися в памяти…
Вкус манной каши с маслом, падение с велосипеда, драка с другом, смугленькая девчонка, которую он таскал за косы, страшные истории про «черную руку», рассказанные после отбоя, уроки и домашние задания, первая студенческая попойка, когда его страшно тошнило, знакомство с Милой, выпускной, свадьба, рождение дочери — всё то, что и составляет жизнь.
Кирилл лежал во мраке и переживал ее заново — в последний раз.
Его так же трясло, напоминали о себе раны и синяки, но это было неважно, не имело значения.
Вот день, когда он, уже взрослый человек, с дипломом и работой, явился в детский дом, чтобы поговорить с директором, получить копии документов, узнать наконец, как он сюда попал и, может быть, найти родителей. Не для того, чтобы осудить или броситься в объятия, а только посмотреть, пусть даже издали.
К его удивлению и искреннему изумлению директора, документов не оказалось. Они исчезли, словно испарились.
Кирилл Вдовин провел в этих стенах восемнадцать лет, но как он сюда попал — никто не знал. Новые сотрудники такой возможности не имели, а никого из тех, кто работал в момент его приема и мог вспомнить подробности, не осталось.
Вот та проклятая авария, когда погибла Мила…
Никто не смог объяснить, что произошло, как маршрутка вылетела на встречную полосу, и от столкновения с «КамАЗом» смялась в гармошку… Выживших в «Пазике» не оказалось.
Вот недавние события, то, что началось с его пробуждения на Казанском шоссе.
Это и вовсе напоминало откровенный бред. Заросший, одичавший город, каннибалы и майор с его коммуной, золотое свечение и «воспоминания» из будущего, бегство и люди, верящие в Сына зари…
Эх, вернуть бы времена, когда этого всего не было. Хотя Дину можно оставить.
Затем Кирилл задремал. Проснулся от того, что прямо над ухом лязгнул замок. Подняв веки, тут же прищурился — красный свет факелов бил в глаза, казался невыносимо ярким.
— Поднимите его, только осторожно… Поняли? — раздался приказ, отданный голосом Василича.
Кирилл сообразил, что всё, за ним пришли, и в груди родился страшный холодок, по рукам и ногам пробежала дрожь. Захотелось во весь голос заорать «Нет!», вскочить, рвануться прочь, сделать хоть что-нибудь, только бы свернуть с той дороги, что ведет на костер!
Но он сдержал себя, только глухо застонал.
Сильные руки аккуратно подняли его, и Кирилл оказался липом к лицу с ближайшим помощником Дериева.
— Вот таким тебя люблю я, вот таким тебя хвалю я, — сказал тот. — Молчишь, проповедей не читаешь.
— А надо?
На этот вопрос едва хватило сил.
— Шутник. — Василич потер подбородок. — Ничего, скоро тебе будет не до шуток. Этому руки не связывать, он сейчас и мухи не свалит.
«Это точно», — подумал Кирилл.
Его повели к выходу, медленно, осторожно, давая ступать самому, только придерживая. Еще двое вытащили из «камеры» дрожащего, дико бормочущего бородача, а впереди всех оказался Сеня, которого пришлось «успокоить», несколько раз треснув резиновой дубинкой и заковав в наручники.
Мелькнуло отчаянное лицо Вартана с выпученными глазами и осталось позади, за спиной. Лестница далась тяжело, так что Кирилл едва не упал, но наверху ему дали передохнуть.
— Все готовы? — Василич еще раз оглядел подопечных и скомандовал. — Пошли!
От сырости и мрачности последних дней не осталось и следа, солнце весело сияло, а небо выглядело таким чистым, каким оно обычно бывает во время июньской жары, когда облака словно боятся вылезать из-за горизонта. И это совпадение реальности с тем, что он «вспомнил», заставило Кирилла испугаться еще больше.
Каждый его шаг отдавался болью во всем теле, сердце колотилось, но он шел и старался не горбиться. Их вели в обход универсама, к зданию районной администрации, туда, где когда-то располагалась автостоянка.
Недавно здесь торчали молодые деревца и ржавые флагштоки, но сейчас ни того, ни другого не было. Волновалась и перешептывалась толпа — выстроенная по бригадам коммуна, — на каждом шагу торчали вооруженные пестро и разнообразно охранники, усердно пучили глаза.
При виде узников шепот перешел в гул, и Кирилл гордо вскинул голову.
Едва не содрогнулся, увидев, что дальше, рядом с ржавым «костяком» остановки торчат три обложенных дровами столба, но удержался, понимая, что на него смотрят, и что единственное доступное ему оружие сейчас — это именно выдержка.
— Но я же покаялся! — заорал бородатый, пытаясь вырваться из объятий конвоиров. — Я же все признал, все принял! Отпустите меня, я хочу жить! Жить хочу! — Голос его сорвался на визг.
— А толку, брателло? — спросил обернувшийся Сеня. — Умри не как лох.
Но бородатый не слушал. Он брыкался и вопил так, что его приходилось тащить.
Толпа почти не обращала на крикуна внимания, сотни глаз смотрели на Кирилла. Он ощущал взгляды как горячее давление, и оно вроде бы даже придавало сил, позволяло забыть о слабости и о боли, о том, что до мучительной смерти осталось меньше часа.
Узников провели по специально оставленному проходу, и Василич скомандовал:
— Стой! Кругом!
Значение последней команды Кирилл понял, когда его развернули лицом к зданию районной администрации, и он увидел, что на крыльце стоит Дериев, рядом с ним отец Павел и еще кто-то.
Бывший журналист усмехнулся.
Мелкий тиран, «отец народа», действовал так же, как его предшественники более крупного калибра — устраивал из казни шоу, урок для подданных, повод для собственного возвеличивания.
— Слушайте меня! — крикнул майор, и толпа притихла.
С первых же фраз стало ясно, что речь эта не лучше той, которую Кирилл слышал, находясь в коммуне — набитая казенными штампами вроде «внутренних врагов» и «идеологической измены», она вызывала отвращение. А Дериев, стремившийся выглядеть оратором, был достоин лишь презрения.
Но его слушали не все — в толпе кое-где наблюдалось движение. Глянув в одно из таких мест, Кирилл увидел лицо Клавдии Петровны, врачихи из группы Федора, лечившей его от раны.
Она стояла, прижав руки к лицу, и беззвучно плакала.
В другой бригаде в первые ряды пытался пробиться мрачный и решительный Григорий.
— Назад! — приглушенно рявкнул на него охранник, и даже замахнулся дубинкой.
Затем Кирилл сомлел от усталости, а когда пришел в себя, майорская речь уже закончилась.
— Приступайте! — велел Дериев.
Василич махнул подчиненным, и узников поволокли к столбам.
На Кирилла вновь навалился страх, жуткий, парализующий. Он едва удержался от крика. Бросил отчаянный взгляд вокруг, надеясь, что вот сейчас, как джинн из бутылки, появится Серега…
И тут же пристыдил себя за малодушие.
Заскрипел зубами, позволил привязать себя и даже шепнул закреплявшему узлы бойцу:
— Надежнее давай, надежнее.
Тот оступился и едва не упал с кучи дров, из которой торчал столб.
Сенька ругался все то время, что его привязывали, и ни разу не повторился, а вот бородатый продолжал скулить и плакать, заверять всех в том, что он покаялся, что хочет жить, что его надо отпустить.
— Я же не такой как он, я же не хотел… нет, — молил он, кивая в сторону Кирилла.
Внутри у бывшего журналиста сжалось, когда он увидел медленно идущего к ним человека с факелом. Удивился, зачем рядом с каждым столбом расположились мужчины с большими опахалами из железных листов, но затем вспомнил — обреченный на сожжение обычно быстро задыхается в дыму, и чтобы казнь продлилась подольше, а смерть была помучительней, дым надо отгонять.
— Вот сволочь, — прошептал он, имея в виду предусмотрительного майора.
Первым запалили дрова под бородатым, и тот тонко, по-бабьи взвыл, задергался в путах. Сеня плюнул на «поджигателя», не попал и вновь принялся сотрясать воздух матерщиной.
Кирилл смотрел, как факел приближается к дровам под ним, и понимал, что уже видел это — и толстое запястье, поросшее рыжеватыми волосами, закатанный рукав, пляшущие язычки, вот один перебегает на березовую чурку, и та вспыхивает ярко и весело.
Дым ударил в лицо. Он вздрогнул, закашлялся.
Из толпы донесся жалобный крик, его дополнил женский плач, резкая команда.
— Люди… — произнес Кирилл, напрягая горло.
Он еще не знал, что собирается сказать, но понимал, что от него ждут последних слов, и что от них зависит, запомнит кто-то Сына зари, или через полгода о нем забудут все, кроме пары фанатичных приверженцев?
Что же вспомнить… Классические евангелия?.. Что-то из апокрифов?.. Свое?..
Но придумать Кирилл ничего не успел — навалилась слабость, он обвис на веревках и провалился в кружащуюся темноту.

Глава 3

Зрелища Анька Федосеева любила всегда, с тех пор как была еще сопливой девчонкой.
Страсти этой она не утратила и с возрастом, вот только удовлетворять ее в последнее время стало сложно. После непонятной катастрофы исчезли с лица земли такие вещи как концерты, телевизор и кино, остались только речи новоявленного правителя да службы в церкви.
И то, и другое нагоняло на Аньку тоску.
Узнав, что предстоит увидеть публичную казнь, и ни кого-нибудь, а самого Сына зари, о котором столько судачили бабы из бригады, она обрадовалась. Но зрелище оказалось не особенно увлекательным, по крайней мере, поначалу — трепался Дериев, вопил один из осужденных на смерть преступников.
Сын зари, вроде как шарлатан, на вид самый обычный парень, вел себя спокойно, точно одурманенный.
— Охти! — воскликнула Анька, когда наконец запылали костры, а по толпе прошел стонущий гул.
Многие подались вперед, кое-кто отвернулся.
— Сдохнете, суки! — заорал тот из преступников, что ругался матом, и лицо его перекосилось от боли.
Дым тремя столбами поднимался в синее небо.
Сын зари бессильно обмяк, голова его свесилась — похоже, он потерял сознание. Но Анька не успела даже возмутиться по этому поводу, как началась такая развлекуха, что мама не горюй!
Позади, где-то за районной администрацией, громыхнуло так, что вздрогнула земля.
— Склад, твою мать! — рявкнул помощник Дериева, широколицый, седоватый, тот, что командовал солдатами.
Он куда-то побежал, и за ним устремились несколько автоматчиков.
— Пожар! Спасайся, кто может! — донесся крик из стоявшей по соседству мужской бригады.
Словно эхо ответило ему с разных сторон, толпа заволновалась.
— Бежим, девчонки! — крикнула Ленка, молодая толстуха-блондинка, угодившая в коммуну несколько дней назад, молившаяся каким-то странным образом, и утверждавшая, что Сын зари — посланник бога.
И она на самом деле рванула к ближайшему охраннику, вооруженному лишь дубинкой.
— Куда, дура? — гаркнул тот и попытался схватить беглянку, но не успел.
Испуганные женщины сбили его с ног — не со зла, а просто так, случайно.
Кто-то помчался в сторону улицы Васюнина, другие побежали в противоположную, и на площади перед районной администрацией, где только что все было чинно и благородно, воцарился настоящий хаос.
— Охти… чего? — воскликнула Анька, которую толкали и пихали со всех сторон.
Услышав громкий треск, она сначала не поняла, что это такое, но затем догадалась — очередь!
— Нападение! — заголосили неподалеку. — Спасайся!
Повернув голову, Анька обнаружила, что пальба идет неподалеку от столбов, к которым привязаны преступники: солдаты Дериева стреляли в направлении хозяйственного магазина, а оттуда им отвечали бегущие мужики в армейском камуфляже.
Анька успела подумать, что эти, судя по лицам, знают, куда несутся. Тут Федосееву толкнули так, что она упала. Едва смогла выставить руку, чтобы не расквасить лицо, но локоть все-таки ушибла, и очень больно.
Она зашипела, мечтая вцепиться ногтями в морду той корове, что на нее налетела.
— Пустите! Пустите! Чтобы вас черти взяли! — надрывался кто-то неподалеку, похоже, один из солдат майора хотел пробиться туда, где шла стрельба, но охваченные паникой люди ему мешали.
Кряхтя и постанывая, Анька поднялась на ноги. Нет уж, она досмотрит все до конца, когда еще будет такой случай!
Бой у столбов закончился: на асфальте валялось несколько трупов, а мужики в камуфляже деловито разбрасывали костер, на котором должен был сгореть Сын зари; двое держали еще кого-то, отчаянно дергавшегося и голосившего. Бородатый преступник орать перестал, огонь лизал ему ноги, второй исчез за дымом, но он вроде бы еще шевелился…
Неужто последователи самозваного «посланника» явились, чтобы спасти его?
Вот бы они еще пришили майора, было бы совсем хорошо.
Дериев, разместившийся, по обыкновению, на крыльце коммуны, тоже что-то вопил, махал руками и отдавал приказы, вот только его помощники не могли их исполнить. Впавшая в панику, вышедшая из-под контроля толпа разбросала охранников в стороны, кое-кто из них оказался без оружия, а кое-кто и без сознания.
Мужики из бригад воспользовались случаем и припомнили прошлые унижения.
На Аньку вновь кто-то налетел. Ее закрутило на месте, но она удержалась на ногах.
— Вот курва! — рявкнула Федосеева. — Идиот!
Но задевший ее мужик с бешеными, выпученными глазами не обратил внимания на ругань, он понесся дальше, в ту сторону, где возились у столба чужаки, и завопил что-то радостное.
Ближе к Васюнина грохнул выстрел, раздались крики. Там молодчики Дериева уже пытались навести порядок.
— Охти! — воскликнула Анька, когда ее шандарахнули вновь, на этот раз в спину. Не столько от боли, сколько от обиды — как же, такое зрелище, а всякие недоумки смотреть мешают!
Она торопливо поднялась и уставилась в сторону места казни.
Чужаков там уже не было, и все три костра пылали по-прежнему, разве что средний, предназначенный для Сына зари, выглядел пожиже. Столб из него торчал, накренившись. У него дергался вроде бы кто-то пузатый, лысый, но густой дым мешал нормально видеть.
— Стоять на месте! — гаркнул кто-то рядом.
Анька повернула голову и обнаружила знакомого охранника — в неизменной черной бандане, с автоматом, со свежим синяком под глазом.
— А я и так стою, — буркнула она недружелюбно. — Что, огреб, милок?
— Заткнись! — охранник сплюнул, замахнулся прикладом на совсем ошалевшую от страха Настьку, девку из их бригады. — Перестань орать, а то получишь!
Донесся еще один выстрел, затем очередь, прозвучал зычный голос одного из бригадиров.
Дериев спустился с крыльца, примчался его седой помощник со своими автоматчиками, в ход пошли кулаки и приклады. Бригады возникли на тех же местах, правда несколько уменьшившиеся в числе — наиболее расторопные смазали пятки салом.
Три костра продолжали гореть, хотя не так ярко. Столбы рухнули, от места казни плыл смрад горелого мяса.
— Да, интересно было, только непонятно, — сказала Анька, с сожалением цокая языком.
— Что непонятно? — спросила Настька, слегка пришедшая в себя, но все еще дрожавшая.
— Что тут творилось, и сгорел тот Сын зари или нет, — пояснила Федосеева, с сожалением думая, что такого зрелища она еще долго не увидит.

* * *

Кирилл лежал животом на чем-то твердом, и это твердое равномерно подпрыгивало так, что его подбрасывало. Руки и ноги безвольно свисали, нос упирался в шершавое, боль стегала тело подобно сотне маленьких кнутов, вымоченных в уксусе, в горле першило…
Открыв глаза, он обнаружил перед лицом что-то пятнистое.
Неужели он умер там, на костре, и попал… Куда, интересно, он угодил?
В раю такие штуки не предусмотрены, но и ад все это не напоминает. Хотя, может быть, у чертей есть чувство юмора?
— Кажется, шевелится, — произнес кто-то. Голос был знакомый. — Может, остановимся?
— Давай, — сказали в ответ, и твердое, упиравшееся в живот Кириллу, перестало вздрагивать.
Последовали какие-то движения, и он понял, что лежит, а вокруг стоят несколько мужчин — один толстый и лысый, другой невысокий, постарше, третий большой и могучий, с носом картошкой… Стас, Федор, Серега и еще незнакомые парни с автоматами, один с перевязанным плечом.
— Вы? — еле ворочая языком, спросил Кирилл.
Так не хотелось, чтобы это оказалось еще одним мороком, бредовым видением, родившимся в глубине воспаленного мозга.
— А кто же еще? Мы и есть, — сказал бывший десантник, широко улыбаясь. — Подоспели, это, как бы вовремя, еще немного, и твои пятки начали бы поджариваться.
— Хватит болтать, лучше осмотрим его раны, — вмешался маленький, но крепкий мужичок с ружьем.
Кирилл видел его в первый раз.
— Это Толик, — сообщил Серега. — Он из Печер. Давай поглядим, что там у тебя.
Один из незнакомых мужчин, тот, что постарше, в сером камуфляже и очках, оказался, судя по уверенным движениям, врачом. Зашуршала одежда Кирилла, и он ощутил легкие, невесомые прикосновения, почти не причинявшие боли, но все же заставлявшие вздрагивать.
Это была реакция не разума, а тела, помнившего о недавних пытках.
Лицо у доктора осталось спокойным, но в глазах появилась тревога.
— Да, проблемы есть, — сказал он. — Надо как можно быстрее обработать раны.
— Куда… куда вы меня несете? — спросил Кирилл.
— На новую базу, — ответил Серега. — Федь, вы со Стасом отправляйтесь на место встречи. Соберешь тех, кто там окажется, и подходите. А мы прямиком двинемся…
Ответа бывший журналист не услышал — провалился в беспамятство.
Вновь очнулся он на плече Сереги и, подняв голову, увидел, что они переходят улицу Родионова неподалеку от Сенной площади: на проезжей части торчали деревца, из трещин выпирали пучки травы, у обочины лежал самосвал, а врезавшаяся в него ржавая легковушка была смята, как игрушечная.
Перед глазами замелькали ветки, и тут вновь закончились силы, так что дальнейшее он воспринимал урывками: спуск… забор, над ним крыша, из трубы идет дым… что-то мягкое под спиной… боль, возникающая то здесь, то там, но не такая, как раньше… голоса рядом, тяжесть в голове…
А затем Кирилл резко, рывком очнулся, точно выскочил на поверхность воды после затяжного нырка. Показалось, что он вернулся в прошлое, на Яблоневую улицу — лежит в кровати, а рядом, на стуле, расположился Серега.
— Ага, зашевелился, — сказал тот. — Не зря док над тобой колдовал.
Кирилл попытался сесть и понял, что весь в бинтах. Носа коснулся резкий травяной запах.
— Лучше не дергайся, — посоветовал Серега. — Тебя каким-то отваром намазали, чтобы раны не воспалились, чего-то еще сделали и упаковали, что твою мумию.
— Я уже понял. Сколько времени прошло?
— Сейчас вечер, а сюда я тебя приволок утром. Есть хочешь?
Кирилл подумал и кивнул. За последние дни он привык, что в животе ничего нет, и попросту не обращал внимания на сосущее ощущение под ребрами.
— Тогда подожди. — Серега вышел из комнаты.
«Но как же так? — подумал Кирилл. — Ведь я видел впереди только костер… Почему я остался жив?»
Да, но он на этот костер в конце концов попал, и все было точно так, как в «воспоминаниях» — огонь вокруг, уходящий в синее небо столб дыма, глазеющая толпа…
Серега вернулся, но не один — с ним пришел тот самый «док» в очках с тонкой золоченой оправой.
— Сейчас я вас посмотрю, — сообщил он, — и решу можно ли вам есть.
Осмотр занял считанные минуты, и после благосклонного кивка врача бывший десантник предъявил миску с торчащей из нее ложкой. От запаха мясного бульона Кирилла замутило, в животе началось форменное светопреставление, а слюна просто потекла изо рта.
— Только немного, — предупредил «док». — Иначе он умрет.
— Да я же все понимаю. — Серега обидчиво поморщился.
Первую ложку Кирилл проглотил с жадностью, вторую и третью оказалось впихнуть в себя несколько труднее — он словно отвык глотать, а внутренности позабыли, что делать с попавшей в них субстанцией гуще воды. На лбу выступила испарина, веки стали будто свинцовыми, их потянуло вниз.
Кирилл услышал, как врач сказал: «Пусть спит…»
Второе пробуждение за пределами «гостеприимной» коммуны сильно походило на первое, разве что Серега не сидел, а похрапывал, невероятным образом уместившись на двух стульях.
Стоило Кириллу пошевелиться, как бывший десантник поднял голову.
— Охраняешь? — спросил Кирилл. — От кого?
— От всех. — Серега зевнул. — Там такая толпа, и все хотят тебя видеть. Динка, Стас, Федор, хозяева, черный, который кричит, что «всэх зарэжыт», если его к тебе не пустят… Ничего, подождут.
— Хозяева? Где мы хоть находимся?
Кирилл чуть не ляпнул «я перестал верить, что вы за мной придете», но вовремя вспомнил, что почти всеведущий Сын зари обязан был знать о замыслах своих последователей.
Из рассказа Сереги стало ясно, что они на улице Приволжская Слобода, недалеко от Печерского монастыря, и что их приютили люди из общины, контролирующей берег до самого Подновья. С ними, как и с печерскими, удалось договориться еще несколько дней назад, когда Кирилл находился в плену.
Услышав же, что они специально ждали начала казни, чтобы похитить его, он только покачал головой.
— Когда мы тебя от столба отвязали, то на твое место прикрепили «опахальщика», — сказал бывший десантник, и в глазах его появились веселые огоньки.
— Кого?
— Ну, там стоял такой, дым от тебя отгонял, и от страху даже удрать не смог. — Серега ухмыльнулся. — Так что, рога и копыта, свято место пусто не осталось, и кое-кто реально поджарился.
— Поджарился, да.
Кирилл прикрыл глаза, вспоминая Сеню и бородатого мужика, соседей по темнице. Вот они теперь точно остались лишь в воспоминаниях.
— Не все тут верят в то, что ты Сын зари, — сказал бывший десантник. — Вон, док сомневается, да и многие другие. Уж больно дикие вещи о тебе рассказывают — что прямиком с неба спустился, что умеешь делаться невидимым и летать, что тебе ангелы подчиняются.
— Ничего, они поверят, они обязательно поверят, ведь… — Кирилл помедлил, вспоминая «Евангелие Истины», еще один не признанный церковью текст. — Когда его зовут, он слышит, он отвечает, он направляется к тому, кто зовет его, и возвращается к нему.
— А, ну да, — бывший десантник закивал. — Ты как, есть хочешь?
Ответ на этот вопрос мог быть только один.
Явился «док», сделал перевязку, заодно осмотрел Кирилла и на этот раз, похоже, остался доволен.
— Повреждений много, — сказал он, — но все поверхностные, понемногу зарастут. Плюс истощение, но не самое сильное. Бороться с ним будем известным всем методом. Кормите его.
В этот раз Сыну зари, помимо бульона, дали маленький кусочек мяса.
Прожевав его, Кирилл ощутил такую тяжесть, словно выпил ковш-другой расплавленного свинца. Едва не уснул, но удержался на самом краю, и в этом полудремотном состоянии неожиданно пришел гнев — на мелкого тирана Дериева, на его подручных-палачей, дружно «возрождающих цивилизацию».
Возникло желание отомстить, сделать так, чтобы они хорошенько помучились.
Будто спавшее все это время сердце очнулось, и в нем закипели простые человеческие страсти.
— Нет, — пробормотал Кирилл. — Нужно добраться до дочери, а потом думать о мести.
Но по всему выходило, что быстро это сделать не получится. В том состоянии, в каком он сейчас находился, не особенно побегаешь, надо ждать, пока организм восстановится. Почему бы не использовать это время для устранения главного препятствия на пути к одному из мостов через Оку, а именно майорской коммуны?
Ведь у Сына зари есть последователи, готовые за него в огонь и в воду. Да, их меньше, чем бойцов у Дериева, вооружены они хуже, но…
Стыдно использовать других людей, гнать их в бой ради исполнения собственных желаний, но ведь Кирилл не заставлял их поверить в него, они сами решили, что он пророк, а он лишь поддержал это убеждение. Кроме того, погибая за «посланника и веру», они будут счастливы, что исполняют свой долг, сражаются со злом.
Скрипнула дверь, и в комнату проскользнула Дина.
— О, посланник… — прошептала она. — Счастье видеть тебя среди своих.
— Э, да? — Кирилл несколько растерялся. Он никак не ждал, что кто-то явится в гости и увидит его в таком состоянии.
Глаза девушки горели, а голос подрагивал от волнения.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила она. — Представляешь, мы…
Тут на пороге появился Серега, и лицо его мгновенно стало сердитым.
— Так, это что? — спросил он грозно. — Нарушение приказов и все такое?
— Да, но я… — Дина попыталась возражать, но когда бывший десантник повелительно взмахнул ручищей, покорно зашагала прочь и только у самой двери оглянулась.
Кирилл улыбнулся и подмигнул ей — пусть девчонка порадуется. Он тоже был рад видеть ее.
— Ходят тут всякие, выздоравливать мешают, — сказал Серега, усаживаясь на стул. — Там еще несколько человек подошло, точнее их привели. Патрульные наткнулись на них около нашей старой базы. Тимоха, а с ним несколько беглецов из коммуны. Они уверены, что ты сгорел.
— Интересно, Дериев в этом тоже уверен? — поинтересовался Кирилл, чувствуя, как усталость потихоньку овладевает им, голова начинает туманиться, а в теле возникает неприятная ломота.
Да, переживать чувства и думать мысли — это тоже работа, и не самая легкая.
— Вряд ли, ядрена мать. — Серега почесал в затылке. — Труп не мог сгореть до конца, да и видели нас, не все же от паники голову потеряли. Мы…
Что он еще сказал, Кирилл не услышал — заснул.
В этот день его кормили еще два раза, а к вечеру он даже попытался встать, чем вызвал легкое раздражение «дока», откликавшегося на Вадима Степановича. Но все обошлось благополучно, температура не поднялась, ни одна из многочисленных ран не загноилась.
Никого более к нему не допускали, но так было даже лучше — последователям ни к чему видеть «посланника» в таком жалком состоянии, надо хоть немного очухаться и лишь потом являться народу.
Следующим утром Кирилл почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы после завтрака заявить:
— Сегодня вечером устроим беседу.
— Это еще что такое? — насторожился врач.
— Увидите. — Серега заулыбался. — Во дворе вон места много. Вытащим для тебя стул…
Кирилл его уже не слушал. Он думал о том, что нельзя терять времени, нужно действовать сейчас, пока коммуна Дериева в нестабильном, возбужденном состоянии.
Вадим Степанович принялся возражать, утверждать, что больной еще слишком слаб для подобных экзерсисов, но после недолгих уговоров сдался, сообщив, правда, что «он ни за что не отвечает». Серега вызвал Федора, и они о чем-то долго шептались за дверью, а Кирилл лежал и размышлял, перебирая хранившиеся в памяти цитаты из священных текстов.
О чем сказать сегодня? Как?
От этой речи зависело слишком многое: поверят ли в него подопечные Толика и люди из «прибрежной общины», станут ли союзниками Сына зари в борьбе с Дериевым, или отойдут в сторону?
Совершенно неожиданно Кирилл провалился в «воспоминание» — увидел себя сидящим на стуле, расположившихся вокруг людей, знакомых и незнакомых, высокий деревянный забор, деревья за ним. Поднатужившись, даже услышал слова, вылетающие из собственного рта: «Горе вам, совершающим неправду, и обман, и хулу — это будет памятью против вас к вашему злу!»
Через миг Кирилл пришел в себя — потный, с часто бьющимся сердцем.
— О, мой бог… — Кирилл вздрогнул, по спине побежали мурашки. — Это же «Книга Еноха».
Неужели и в самом деле нет никакого свободного выбора, будущее предрешено, даже известно, к какому именно из апокрифических текстов он обратится сегодня вечером? К чему тогда дергаться, переживать, пытаться что-то сделать, если ты катишь по тоннелю без ответвлений и не можешь ни остановиться, ни свернуть?
Но нет, он же видел разные, исключающие друг друга варианты грядущего!
— Но «Книга Еноха», да…
Чем больше Кирилл думал насчет сочинения, приписанного одному из библейских патриархов, тем более удачным казался ему этот вариант.
А если еще добавить цитат из разных евангелий…
После обеда он подремал еще и проснулся не вялым и разбитым, как раньше, а с ясной головой.
— Ну что, готов? — почтительно спросил заглянувший в комнату Серега.
Кирилл кивнул и выбрался из кровати.
Выйдя во двор, он поморщился — все было точно таким же, как в «воспоминании»: и забор, и стул, и поленница. Он удивился только, как много народу пришло его послушать. Почти три десятка, немало знакомых — вот Вартан, улыбка во всю пасть, глаза сверкают, вот Дина, вот Тимоха с тетрадкой и карандашом, готов записывать речи посланника, вот бывший скептик Григорий, а вот и Стас…
Увидев его, Кирилл нахмурился. Мелькнула мысль: может, еще сумеет избежать того, что «вспоминал» уже не один раз… Хотя нет, до тех событий еще есть время, он успеет как следует подумать, что делать.
— Во имя Отца, Единственного и Несотворенного, — проговорил он, садясь на стул. — Нет Творца, кроме Отца, и Иисус — сын его по Свету единородный, и тот, кто произнесет это свидетельство, признавая его за истину, тот есть брат ваш по вере.
Никогда не поздно напомнить об основах, а кроме того, здесь полно скептиков, тех, кто не верит в Сына зари, считает его самозванцем. И в чем-то, как ни стыдно это признать, недалек от истины. Вон «док», рядом с ним лысый Толик, отдельно стоят несколько мужчин с оружием, похоже, что из «прибрежной» общины, в чьих владениях они находятся.
Придется говорить так, чтобы было интересно и им, и тем, для кого это не первая беседа.
— Человек соединяется с человеком, лошадь соединяется с лошадью, роды соединяются с такими же родами, — начал Кирилл, цитируя «Евангелие от Филиппа». — Подобным образом дух соединяется с духом, и слово сочетается со словом, и свет сочетается со светом. Здесь нет случайных людей, и все, кто пришли ко мне, пришли, чтобы слушать.
Его дело доказать им сегодня, что они — избранные, олицетворение добра, ниспосланное в мир, и что зло в лице Дериева и его подручных надлежит уничтожить как можно быстрее.
Речь он продумал заранее, даже несколько вариантов в зависимости от того, как будут откликаться слушатели, и сейчас внимательно наблюдал за их реакцией — кто отвел глаза, кто начал зевать, показывая, что ему скучно, а кто наоборот, наклонился вперед, весь захваченный красиво составленными словами.
Начинать следует постепенно, понемногу накаляя атмосферу, и это знали все хорошие ораторы от Демосфена до Гитлера.
— Не думайте, что я пришел принести мир на землю. Не мир пришел я принести, но меч, — вспомнил Кирилл высказывание Иисуса из Библии и перешел к «Книге Еноха»: — Вы, праведные, надейтесь, ибо грешники внезапно погибнут перед вами, и вы будете господствовать над ними, как желаете! И в день страданий грешников ваши юнцы вознесутся и взлетят, как орлы, и выше, чем у коршуна, будет ваше гнездо…
Там было еще много, и всё про то, что грешникам придется худо, а праведники обретут всяческое счастье. Голос не повиновался так, как обычно, но Кирилл старался по максимуму пользоваться его возможностями, повышал и понижал тон. Когда надо, почти шептал.
И его слушали.
На лицах тех, кто давно уверовал в Сына зари, читалось благоговение, скептики, поначалу улыбавшиеся, смотрели удивленно и серьезно, Тимоха шустро чиркал карандашом, благоговейно сопел Серега, Стас сидел, приоткрыв рот, и время от времени вздрагивал.
Чужое внимание, интерес, как обычно придавали сил, вызывали кураж, так что Кирилл забывал о том, что его раны еще не заросли, что его потряхивает от слабости. Помнил только, чего должен добиться, какие мысли поместить в головы тех, кто собрался в этом дворе, видел их глаза.
— Горе тем, которые совершают нечестие и похваляют и сохраняют в уважении лживые речи: вы погибнете через это, и для вас нет хорошей жизни! Горе вам, искажающим слова праведности! — продолжал он вспоминать строки, вложенные безымянным автором в уста Еноха.
Еще немного мутного бреда, чтобы слушатели ошалели, а затем перейти к конкретным лозунгам, что легко запоминаются, остаются если не в сознании, то в подсознании, и дают обильные «всходы» в виде поступков.
— Я пришел бросить на землю разделение, огонь, меч и войну… Те, кто наследует мертвое, мертвы сами, и они наследуют мертвое. Те, кто наследует живое — живы, и они наследуют живое и мертвое. Мертвые не наследуют ничего… Слава тому, кто без страха берется за оружие не ради этого мира, а света вечного…
Усталость накатила неожиданно. На мгновение Кирилл поплыл, показалось, что все это морок, что сейчас он рассеется, и удастся увидеть, наконец, истинный, настоящий мир, обнаженный и прекрасный.
Дикое ощущение ушло, и Кирилл обнаружил, что молчит, во дворе стоит мертвая тишина, а на глазах кое-кого из слушателей блестят слезы.
— Вы всё слышали сами, — сказал Кирилл. — Довольно ль вам этого?
— Да, да! — воскликнул Стас, вскакивая на ноги. — Это истина, всссы, истина! Поверь, мы готовы идти за тобой, посланник, готовы идти туда, куда ты поведешь нас, и слава воссияет над нами!
Больше никто не вопил, но Кирилл видел, что у него получилось — он задел их души, и сейчас они готовы на многое, хотя понятно, что уже завтра у тех, у кого он есть, заработает интеллект, возникнут сомнения и вопросы.
— Утром мы решим, что делать! Во имя Отца, Единственного и Несотворенного! — сказал он, испытывая легкое отвращение к самому себе: как ни крути, он обманул этих людей.
Серега понял все правильно, аккуратно помог Сыну зари подняться, и они пошли в дом. Следом метнулся Вадим Степанович, вскоре они были в комнате и укладывали Кирилла на кровать.
— Это просто феноменально, — бормотал «док», — но неужели… неужели оно так и есть? Вы и вправду верите в то, что излагали?.. Другие верят, тут я не сомневаюсь, а вот вы?
Глаза его за стеклами очков поблескивали.
— Я должен отвечать, или вы сами поймете? — спросил Кирилл, борясь со слабостью.
Со столь умным и наблюдательным человеком лучше не спорить. Нужно дать ему возможность подумать самому, и тогда мозг его, скорее всего, обманет хозяина, приведет к неправильным выводам.
— Я сам, да… А вам нужно отдыхать! — тон Вадима Степановича стал властным. — Оставим его в покое.
Последняя фраза относилась к Сереге.
— Но завтра утром мы будем думать, что делать, — сказал Кирилл. — Ты понял?
— Да, я всех соберу, — уверенно кивнул бывший десантник.

* * *

Выбравшийся из зарослей мужик уставился на Ваську и его приятелей так, словно не видел людей целый месяц.
— Чего пялишься, морда? — спросил Диман, поднимая травматический пистолет.
Патроны к нему закончились несколько дней назад, во время очередной схватки у стен «Малиновой гряды», но чужак об этом не знал. Странно, но при виде оружия он не испугался, не затрясся от страха, не попытался упасть на колени или дать деру, а даже вроде обрадовался.
— Э, я вот вижу, что к серьезным пацанам попал, — сказал мужик, шмыгая носом. — Мать моя, подскажите, где я хоть?
— Да ты чего, в натуре, головой тронулся? — поинтересовался Васька и махнул, давая своим понять, что бросаться на чужака не надо.
Было ему на вид за полтинник, сложением он мог «похвастаться» самым хлипким, щеки и подбородок казались серыми из-за щетины, а одежда выглядела так, словно ее хозяин продирался через колючие кусты.
— Нет, с головой порядок. — Чужак оглянулся, словно боялся, что за ним гонятся. — Мужики, у вас выпить есть?
Васька даже несколько опешил.
За почти целый месяц, что миновал с момента пробуждения, у «Малиновой гряды» появлялись разные люди — агрессивные и жалкие, истощенные и полностью свихнувшиеся. Пытались нападать, умоляли накормить и даже просились в рабство за еду, но никто не спрашивал насчет бухла.
И Васька подумал, что к ним явился свой брат пролетарий, обычный, простой человек.
— Найдем, — сказал он, не обращая внимания на кровожадное сопение рвавшегося в бой Дрюни. — Только мы абы с кем не пьем, сам понимаешь. А тебя видим первый раз.
— Да Толян я, — назвался мужик. — Удрал тут от этого, от майора, из коммуны… Слышали о такой, братцы?
Слухи о том, что ближе к Советской площади наводят порядок какие-то менты, до обитателей «Малиновой гряды» доходили, но они на них внимания не обращали — у нас все спокойно, и ладно, пока мы сами себе хозяева, а глядишь, все так и обойдется, и останется.
— Слышали, — отозвался Диман. — А ты чего свалил? Не понравилось?
— Э, а чего на сухую говорить? — Толян хитро ухмыльнулся. — И жрать охота. Я два дня по развалинам бродил, от людей шарахался, думал, что меня поймают и обратно утащат.
— Ладно, пойдем, послушаем тебя, — сказал Васька.
Катька будет ругаться, да и бухла осталось не так много, за месяц они «подъели» запасы, но это ладно. Вдруг чужак расскажет чего интересное. А если нет, то его всегда можно вытурить пинком под зад. Пусть бродит по городу дальше или шагает обратно к ментам в их поганую коммуну.
— Это бывшая улица Жукова, Щербинки, — сообщил чужаку Диман, когда они двинулись в сторону «Малиновой гряды».
— Да ладно?
— Зуб даю!
Сегодня с утра они решили пошариться по окрестностям, поглядеть, нет ли рядом людей, кого можно обобрать, или чего съедобного по квартирам уцелевших домов поискать. Пошли втроем, но осмотрели только два подъезда, монотонная и скучная работа надоела. А тут Толян попался, и очень кстати.
Показался торговый центр. Дозорный на его крыше, опознав своих, замахал рукой.
— Тут вы, значит, и устроились? — спросил чужак, с любопытством оглядываясь и зажимая нос.
Окрестности «Малиновой гряды» ее обитатели, честно говоря, подзагадили.
— Не пялься, нам стукачи не нужны! — прорычал Дрюня, и Толян посмотрел на него с опаской.
— Это вы что, уже? — спросила высунувшаяся из дверей Катька. — Ах, лентяи…
Она наверняка собиралась сказать еще немало, но наткнулась на взгляд Васьки и осеклась. С неделю назад за длинный язык бывшая продавщица из кондитерского отдела получила хорошую трепку, и с тех пор всегда останавливалась вовремя, не доводя своего мужика до озверения.
— Михалыч, тащи бухло! — велел Васька, когда они оказались внутри.
Хватило одного взмаха в сторону баб, чтобы они забегали.
Толян, получив стакан виски, ошеломленно вытаращился, а затем ловко вылил спиртное в рот.
— Ох, отрава, — сказал он довольно.
— Давай, трепись уже, — сказал Дрюня. — Только если ерунду расскажешь — уши оторву!
Упрашивать чужака не пришлось, вскоре он заливался соловьем и размахивал руками. И говорил о вещах странных: о каком-то Сыне зари, что вышел из золотого света, чтобы спасти всех людей, но вместе с Толяном попал в лапы к солдатам майора Дериева.
— Меня-то к работе приспособили, — вещал он, — а его-то сразу в темницу засадили.
— Сказки какие-то, — вздохнул Диман, но на него зашикали с разных сторон, и Васька обнаружил, что вокруг собрались все обитатели «Малиновой гряды», кроме оставшегося на крыше Рафика.
Толян не обратил на замечание внимания, повел рассказ о том, что Сын зари удрал, затем его поймали, водили в церковь — тут оживился Михалыч, знающий толк в религиозной лабуде — и даже над ним молитвы читали, а потом взяли и сожгли на костре, только он не умер.
— Это как? — не понял Дрюня.
Васька, честно говоря, тоже не все уловил, но на всякий случай сделал умную морду — он тут главный, и ему не к лицу дураком выглядеть.
— А вот так, братцы! — Толян развел руками. — Сын зари ведь умереть не может, верно?
И он выразительно потряс пустым стаканом.
— Ерунда какая-то, — сказал Михалыч, глядя, как с бульканьем льется в посудину забугорное бухло. — У нас не католицизм проклятый, чтобы людей на кострах жечь.
— Э, что видел, о том и говорю. — Чужак вроде бы даже обиделся. — Хех, пошла!
Выпив второй стакан, он принялся за еду.
Дождавшись, пока старая алюминиевая миска опустеет, Васька нетерпеливо спросил:
— И как его сожгли, что он не умер, в натуре?
— Это ж Сын зари! — Толян многозначительно ткнул пальцем в потолок. — Он чудеса всякие может творить, больных лечить, зверей отгонять хищных, и в плен специально сдался… ик!
Непонятно почему, но рассказ этот наполнил Ваську беспокойством — будто упер чего со склада и знаешь, что тебя вот-вот запалят, и сделать ничего не можешь, только кулаки бессильно сжимать.
— Ерунда, — повторил Михалыч. — Христос учит…
— Чо, помог тебе твой Христос, когда все это случилось? — спросил Диман насмешливо.
— А ну рты закрыли! — рявкнул Васька, понимая, что еще чуть, и дойдет до драки. — Сейчас выпьем по маленькой, и ты нам еще раз все расскажешь, только подробнее… Понял?
— Как не понять. — Толян облизнулся.
Идея насчет «по маленькой» пришлась ему очень по вкусу.

* * *

Ночью Кириллу вновь привиделась падающая луна, и, возможно, поэтому он не выспался. Зато встал сам, без посторонней помощи. Осмотревший его «док» заявил, что все зарастает, как на собаке.
Чувствовал себя Кирилл все еще паршиво, но куда лучше, чем даже накануне вечером.
«Военный совет» собрали в самой большой комнате, откуда ради этого вынесли почти всю мебель. Оставили здоровенный стол, шкаф в углу, неподъемный, точно каменный саркофаг, и единственный стул.
— Ну, это, как бы к делу, — сказал Серега, едва Кирилл уселся.
Зашуршала развернутая карта Нижнего.
— Прежде чем начать, мне хотелось бы понять, чего вы хотите добиться, — неприятным резким голосом проговорил высокий, очень худой мужчина в камуфляже, как уже знал Кирилл — Арсен, фактический глава «прибрежной» общины.
— Так ясно что — уничтожить коммуну, — вмешался лысый Толик. — Но… это будет непросто.
— Оно и понятно. — Серега склонился над картой. — Смотрите, согласно последним данным от перебежчиков, силы майора Дериева можно оценить примерно в триста-четыреста стволов, и размещены они следующим образом…
Кирилл подумал, что видел эту сцену в «воспоминаниях», давно, после встречи с медведем, и ему стало не по себе — все стояли точно в таких же позах, как и там, совпадала одежда, жесты, обстановка, все детали, какие он мог вытащить из памяти, и наверняка те, о которых забыл.
Бывший десантник говорил, водил пальцем по карте, остальные слушали его — Федор, Арсен, Толик, лидеры, в первые дни после пробуждения оказавшиеся во главе групп растерянных людей.
На лицах мелькало сомнение, но они согласятся, это неизбежно.
Все понимают, что майор Дериев и его «восстановление цивилизации» — это угроза каждому. Кроме того, Сын зари видел это и знал, что они будут сражаться рука об руку.
— Ну что, как ты смотришь на этот план? — спросил Серега, и Кирилл понял, что все смотрят на него.
— Я никогда не придумаю лучше, — сказал он. — Кто из нас военный, я или ты? Выступайте, сражайтесь, и свет будет на нашей стороне, и в сердцах будет гореть отвага.
Арсен хмыкнул недоверчиво, он на вчерашней беседе был, но не особенно впечатлился.
— Есть другие варианты насчет того, кто должен командовать? — поинтересовался Кирилл. — Если они в наличии, то лучше их высказать сразу, чтобы не случилось недоразумений.
— Имеется среди моих один офицер. — Глава «прибрежной» общины наморщил лоб. — Только он ракетчик, а не спецназовец. Сам я в армии служил, но давно и в транспортных войсках.
— Я — за Сергея, да, — кивнул Федор.
— Поддерживаю, — согласился Толик. — Тут нужен тот, кто разбирается в штурмовых операциях.
— Ну, тогда, это… — Серега чуть смущенно откашлялся, и улыбнулся. — Принимаю командование. Для начала надо решить вопрос с боеприпасами и оружием, сколько у нас всего, и на что мы годимся…
Кирилл вновь отвлекся — он был уверен, что с чисто военными делами эти четверо справятся и без него, в армии не служившего, человека совершенно мирного и даже миролюбивого. Подумал о том, какой яркости и глубины может достигать его «воспоминание» — неужели он сумеет разглядеть все подробности, тупики и развилки, выбрать ту дорогу, по которой можно пойти, но при этом не сможет создать новую, вырваться за пределы известного?
И как, интересно, в таком случае жить, зная все наперед?
Нет, это просто невероятно, нельзя же подумать, что все раз и навсегда предопределено неким божеством, пусть Отцом, Единственным и Несотворенным!
— …не можем себе позволить, — проговорил Серега, и Кирилл встрепенулся, осознал, что говорят о нем. — Поэтому надо создать что-то вроде персональной охраны для посланника — человек пять, не больше.
— И назовем мы их федайкины, — сказал он.
— Как? — удивился Федор. — И что это значит?
— Если я ничего не путаю, то «готовые отдать свою жизнь». — Кирилл вспомнил книгу, откуда вычитал это слово, ту же самую, где почерпнул литанию против страха. — Троих будет достаточно.
Арсен скривился, открыл рот, собираясь что-то сказать, но глянул в лицо бывшего журналиста и предпочел промолчать — похоже, осознал, что с Сыном зари, посланником неведомого Творца, лучше не спорить. По крайней мере, когда рядом находятся его последователи.
А Кирилл с мрачным удовлетворением подумал, что они еще приучатся выполнять его приказы.
— Я отберу лучших и самых преданных, — пообещал Серега.
— Не сомневаюсь, — сказал Кирилл. — Но помимо обычной войны мы должны начать духовную. И мне нужны собственные бойцы, те, кто способен понести слово истины во все концы города. «Апостолы», что отправятся во всех направлениях, станут, во-первых, лазутчиками, а во-вторых, своеобразными агентами влияния, средством распространения информации о Сыне зари и его учении, своими речами они заставят колеблющихся принять решения и сделают твердых колеблющимися. Много людей не надо, всего с десяток, но зато это должны быть искренне верующие.
— Да, идея здравая, — оценил Арсен, когда Кирилл замолк.
— Тогда сегодня вечером соберите всех, кто готов произнести свидетельство, — добавил бывший журналист.
Дериев еще взвоет от злобы и тоски, когда его предадут вернейшие из верных.
Хотя предадут не только его…
День Кирилл отлеживался, готовился к совмещенному с проверкой «инструктажу». Когда он вышел во двор, то чувствовал себя бодро. Оглядевшись, убедился, что народу набежало еще больше, чем вчера, и что много незнакомых, тех, кого не видел ни раньше, ни в «воспоминаниях».
— Во имя Отца, Единственного и Несотворенного… — начал он, вглядываясь в лица, молодые и старые, мужские и женские.
Многие бабы смотрели на него с восхищением, и не с тем, какого удостаиваются духовные наставники, а с обычным, переходящим в собственнический интерес — взять бы этого Сына зари в оборот, чтобы он был мой, и только мой, и вот тогда-то…
Под их жадными взглядами Кирилл невольно поежился.
Кого выбрать, кого отпустить в неизведанное, чтобы они стали его глазами и устами там, куда сам Сын зари не может добраться? Вот Вартан, как боец он слишком горяч, но в качестве бродячего проповедника может сгодиться. Вот Дина, но ее отправлять слишком рискованно, она пригодится здесь. И тех, кто уже бывал в коммуне, лучше туда не посылать — могут опознать с неприятными последствиями.
И в этот момент Кирилл понял, что знает, кого выбрать, кто не подведет и выполнит свою задачу, не погибнет быстро и не струсит, попав в лапы врагов.
Ниточки событий уходили в будущее от каждого из сидящих здесь.
— Ты, ты, и ты… — Сын зари просто указывал пальцем, и люди, на которых пал его выбор, вздрагивали, радостно и удивленно, а кое-кто из тех, кого обошли, смотрел обиженно. — Вы останетесь. Сегодня я буду говорить не для всех и сделаю вас, отмеченных светом, ловцами человеков…
Стас оскорбленно засопел, но поднялся первым, и мрачно глянул на Кирилла.
«Делай, что должен, и будет, что будет», — подумал Кирилл, с холодом понимая, что он такая же пешка на огромном игровом поле, как и другие люди, разве что способен видеть и просчитывать ходы, свои и чужие.
Но делает их кто-то иной.
Всего «апостолов» оказалось десять: три женщины и семь мужчин, и меж них — Вартан.
— Иисус сказал: то, что ты услышишь своим ухом, возвещай другому уху с ваших кровель. Ибо никто не зажигает светильника и не ставит его под сосуд и никто не ставит его в тайное место, но ставит его на подставку для светильника, чтобы все, кто входит и выходит, видели его свет, — процитировал Кирилл «Евангелие от Фомы». — Завтра вам предстоит уйти, нести слово мое к ушам чужим, и я должен убедиться, что вы все знаете и понимаете верно. Начнем с Первого Света, с того, как он осознал себя, и разделился на осознающее, или Дух, и осознаваемое, или Материю…
Сегодня придется пустить в ход всю гностическую премудрость, все, что перелопатил во время работы над дипломом, бредни насчет Демиурга, его детей-ангелов и мира, лежащего во зле.
— Если вам говорят: откуда вы произошли? — скажите им: мы пришли от света, от места, где свет произошел от самого себя. Если вам говорят: кто вы? — скажите: мы его дети, и мы избранные Отца живого… — повторял Кирилл древние строки, с ужасом понимая, что его слушатели в них верят.
Давно сгинувшее учение, чьи последователи были сожжены на кострах, возрождалось.
Он отпустил их, когда окончательно стемнело, и велел выступать с рассветом. Каждый из «апостолов» узнал, куда ему идти. Одному к площади Минина, где вообще не пойми что творится, другому — на Свободу, чтобы проскользнуть мимо майорских патрулей, третьему — через Печеры в Щербинки, но большинству — в коммуну, чтобы попасть в ее ряды, и проповедовать там.
Самое страшное оружие — бесшумное и незримое, что называется «пропагандой».
— Да благословит вас Отец, — сказал Кирилл, кивнув ушедшему последним Вартану, и поплелся к себе.
Но как оказалось, это еще не всё.
В комнате при его появлении на ноги вскочили трое крепких мужиков — все с оружием, не юнцы, но и не старые, в самой силе, и с каким-то одинаковым, хищным прищуром.
— Вот, федайкины. — Это слово Серега произнес с откровенным удовольствием, видно было, что оно ему нравится. — Я сам отбирал, будут теперь тебя охранять, беречь от всего.
— Ну, хорошо. — Кирилл кивнул. — Как хоть звать-то?
Самый высокий, с морщинами на лбу и яркими голубыми глазами оказался Иваном, приземистый, с прижатыми к черепу ушами — Аркашей, а третий, без особых примет — Степаном.
— Теперь я, это, как бы командовать буду, — сказал Серега. — А они присмотрят.
— Не сомневаюсь. — Кирилл зевнул. — Только пусть уж завтра приступают.
Впервые за много дней его нормально тянуло ко сну, как обычного, здорового человека. Не накатывала смешанная с одурением слабость, путающая мысли и разжижающая мышцы. Это было приятно — тело давало понять, что еще немного и оно будет в полном порядке.
Кирилл прошел в свою комнату, но не успел раздеться, как явился Вадим Степанович — делать перевязку. Пришлось вытерпеть эту процедуру, выслушать некоторое количество одобрительных замечаний, ответить на несколько серьезно-врачебных вопросов — нет ли крови в моче, не болит ли справа под ребрами, не колет ли при вдохе?
Наконец удовлетворенный «док» ушел, и Кирилл погасил свечу.
Заснул быстро, но вынырнул из сна резко, рывком, и уловил рядом движение.
— Кто тут? — спросил бывший журналист, протягивая руку.
Ладонь уткнулась в теплое. Он ощутил длинные, шелковистые волосы, и еще до того, как она ответила, понял, кто пришел к нему в гости. Проклятие, но этот момент он тоже «вспоминал» когда-то, только тогда не понял, что именно происходит, принял за бред.
— Это я, — несмело ответили из темноты.
— Не даешь мне спать? — спросил Кирилл, чувствуя себя актером на сцене.
Роль выучена, слова известны, и любая попытка отклониться ни к чему не приведет.
— Ну да. Представляешь, я не смогла удержаться, пролезла, как девчонка… — и дальше Дина понесла вовсе какую-то ерунду насчет того, что не может спать, что раньше, еще в той жизни, она ночами шлялась по клубам и так к этому привыкла, но теперь все иначе, и она молится постоянно.
Кирилл слушал, и думал, что делать.
Хотя чего думать — из этого момента в будущее ведут две дорожки, две нити из событий, и одна выглядит намного привлекательнее. Кроме того, он здоровый мужчина, никому ничего не должен… Мелькнула мысль о Миле, но он отодвинул ее в сторону — жена мертва, с момента ее гибели прошло немало времени, и глупо тратить время на скорбь по тому, кого не вернешь.
— Ты ведь не прогонишь меня? — спросила Дина, прервав свой монолог.
— Нет, — ответил Кирилл. — Тебя прогонит моя охрана, если обнаружит…
А затем Дина оказалась рядом, он ощутил ее тепло, ее дыхание, волосы упали ему на лицо. Но в следующий момент выяснилось, что обниматься недавно побывавшему в руках палачей человеку не рекомендуется — Кирилл охнул от боли в боку, невольно отстранился.
— Что? Что не так? — испуганно забормотала девушка.
— Ничего. — Он поморщился. — Вот заживет… все, что на мне, и будет, как у людей, а пока…
Пока он всего лишь притянул ее к себе и поцеловал.
Это оказалось зверски приятно, не так, как с Милой, по-иному, но очень знакомо, привычно — ведь он мог «вспомнить» и этот поцелуй, и другие с участием своим и Дины, мог сказать, что у нее родинка в паху, как она ведет себя в той или иной ситуации, он знал ее не хуже, чем бывшую жену.
Это было немного страшно, но страх Кириллу удалось заглушить.
Девушка задышала часто-часто и придвинулась ближе, но тут вновь напомнила о себе «работа» палачей — заныло в груди, резкой болью отозвалось бедро, позвоночник словно превратился в веретено из раскаленного металла, так что на мгновение Кирилл даже выпал из реальности.
Распался на десятки фрагментов, испытал множество поцелуев…
— Нет, нет, хватит, — пробормотал Кирилл, с трудом отстраняясь. — В другой раз, чудеса на виражах.
Дина с сожалением вдохнула и поднялась с кровати.
Он тоже встал. Прежде чем выпустить девушку за дверь, осторожно приоткрыл ее — федайкины на месте, двое дремлют, один бодрствует, слышно, как прохаживается туда-сюда.
— Может быть, в окно? — шепотом предложила Дина.
— Нет, все равно рано или поздно это откроется, — ответил Кирилл и потянул за скользкую ручку.
Девушка переступила порог.
Дремавший в кресле Иван вскинул голову, и на лице его отразилось удивление. Степан глянул вскользь, и глаза его хитро заблестели, но оба тут же отвернулись и морды сделали показательно равнодушными. Аркаша вообще не проснулся или ловко сделал вид, что не проснулся.
Дина, гордо вскинув голову, зашагала через комнату, и в этот самый момент через другую дверь в нее вошел Стас со свечой в руке. Светлые брови его поднялись, нижняя челюсть отвисла, а во взгляде, обращенном на посланника, отразилось громадное, безумное удивление.
Еще Кирилл уловил страх, разочарование и боль.
Вспомнил, что именно это лицо являлось к нему в одном из видений и запало в память, потянуло за собой «цепочку» из эпизодов: Стас молится в одиночку, и слова его полны горечи, он вскидывает руки и идет к развалинам, откуда ему навстречу поднимаются люди в камуфляже с автоматами в руках, в полутемной комнате он разговаривает с невысоким и плотным человеком, чья шея толста, как у борца, а маленькие глаза полны злобы.
Что бы ни делал, куда бы ни стремился самозваный Сын зари, будущее предрешено, и изменить его невозможно.
— Всссыыы… — Стас с шумом втянул воздух, когда Дина прошла рядом, едва не задев его плечом.
Затем он отвернулся и, сгорбившись, зашагал следом за девушкой.
Вот и всё — теперь пойдут шепотки, и последователи Кирилла будут знать, что он не чужд земных радостей, что он интересуется женщинами подобно обычным мужчинам. И если одних это оставит равнодушными, то у других вызовет разочарование и недовольство.
Как же так — пророк, Сын зари, и столь низменные удовольствия?
Но ничего, этот вариант будущего не самый худший, а кое-что из того, что он несет, можно будет использовать к вящей славе. Вот только чьей, Несотворенного Отца или его посланника?
Кирилл уловил полуулыбку на лице «спавшего» Аркаши, и прикрыл дверь.
Дрых он на этот раз крепко и спокойно, видения с «воспоминаниями» душу не тревожили.
Утром все пошло по заведенному порядку — визит «дока», молитва во дворе, где собралось чуть ли не полсотни человек, завтрак и военный совет, где всем управлял Серега, а Сын зари только слушал и даже не старался особенно вникать.
После совета он вновь оказался на улице, под моросящим холодным дождем.
Сам Кирилл стоял на крыльце, Иван держал над ним зонтик, а еще двое федайкинов располагались чуть ниже. Выглядели они спокойными, но чувствовалось исходящее от них напряжение, готовность к немедленному, взрывному действию, а стоявший у стены дома Серега казался недовольным.
Объяснялось это легко — двор заполняли вооруженные мужчины, бойцы, уходящие на задания. Кое-кто из них был на вчерашней беседе, но другие видели посланника впервые, и они разглядывали его с удивлением и недоверием, а кое-кто — с неприязнью.
Кирилл их понимал. До его появления все шло более-менее неплохо, жизнь наладилась, а теперь придется отправляться воевать, рисковать своей шкурой.
И ему предстояло воодушевить этих людей, найти слова, что зажгут в их сердцах огонь.
— Во имя Отца, Единственного и Несотворенного, — сказал он и повторил то, что однажды говорил, — может быть, люди думают, что я пришел бросить в мир космос, и они не знают, что я пришел бросить на землю разделение, огонь, меч, войну. Ибо пятеро будут в доме, трое против двоих, и двое против троих… Так говорил Иисус, и так говорю вам я!
— Ты? — раздалось из толпы звонкое. — А многие считают, что ты лжец!
Дерзил молодой парень с рыжими, как осенние листья волосами и наглым взглядом, державший «Калаш» с небрежностью профессионала. Бойцы вокруг него стояли тесной группой, и видно было, что своего они просто так в обиду не дадут, а если что — и оружие в ход пустят.
Расположившийся рядом с Серегой Арсен нахмурился и сдвинулся с места, но Кирилл жестом остановил его.
— Воздастся мне за деяния мои, вам — за ваши, — сказал он. — Вы не в ответе за то, что содею я, я не в ответе за то, что вершите вы, и пусть либо каждый идет своим путем, либо…
Тут бывший журналист сделал паузу, давая слушателям проникнуть в смысл сказанного, впустить его слова в себя, позволяя их мозгам закрутиться в нужном направлении и прийти к определенным выводам.
Взгляд рыжего стал менее дерзким, он даже отвел глаза, а группа его соратников сделалась не такой сплоченной, хотя никто вроде бы не сдвинулся с места.
— Знайте, что тот, кто раб против своей воли — он сможет быть свободным, — продолжил Кирилл, пользуясь изречениями гностиков, — но тот, кто стал свободным по милости своего господина, и сам отдал себя в рабство — он более не сможет быть свободным…
С этого момента его слушали, не прерывая, в почтительном молчании.
И когда Сын зари провозгласил аналог того, что мусульмане называют «шахадой» — «Нет Творца, кроме Отца, и Иисус — сын его по Свету единородный», это повторили все до единого, даже рыжий смутьян и его приятели.
— Идите же, — сказал Кирилл, — и пусть рука ваша будет тверда, а сердце полно огня.
И они пошли. Ему было и сладостно, что столько людей, сильных мужчин, повинуются его воле, и одновременно противно, что он отправляет в бой тех, кто искренне верит в то, во что сам «посланник» поверить не может. И наверняка не сможет никогда.
Он не заглядывал в будущее, но даже без этого знал, что вернутся не все.

Часть третья
ПРЕДВОДИТЕЛЬ

Глава 1

Серега Петров всегда не любил, когда при нем кто-то отлынивал от работы.
Сам он лентяем не был и не терпел, когда всякие хитрецы начинали сачковать, и тем самым угрожать общему делу. Поэтому работяги из бригад, какие он попадал охранять, страшились бойца в черной бандане куда больше остальных, жилы рвали, когда он находился рядом.
Сегодня Петрова с его «взводом» из десяти человек приставили к людям Остапчука, а тех отправили за дровами. Они миновали пепелище, оставшееся на месте жилого квартала, и очутились в густо заросшем овраге, за которым начинались Верхние Печеры, «чужая» территория.
Хотя Серега не сомневался, что скоро и эта территория, и весь город станут «своими».
— За дело, суки, не стоять! — принялся орать бригадир, громадный и бородатый, похожий больше на медведя, чем на человека.
И застучали топоры, завизжали пилы, полетели наземь куски коры и опилки.
Петров разместил бойцов так, чтобы они видели весь рабочий участок да еще имели возможность наблюдать за окрестностями — могут пожаловать собаки или еще какие хищники, или кто из работяг захочет удрать, оставить благородное, но тяжелое дело возрождения цивилизации.
Сам он прохаживался туда-сюда, с удовольствием замечая, как под его взглядом работяги дергаются от страха.
— Не ссыте, — бросал он время от времени. — Вы под надежной защитой.
Погода была мерзкой, по-настоящему осенней, и хотя в коммуне до сих пор не имелось календаря, чувствовалось, что лето закончилось. На дворе, скорее всего, уже стоял сентябрь. Моросил дождь, под ногами чмокало, желтых листьев на ветвях висело хоть и меньше, чем зеленых, но все же предостаточно.
Выстрел раздался в тот момент, когда первую тележку загрузили березовыми стволами.
— Тревога! — рявкнул Самир, боец, расположившийся выше всех по склону. Затрещал его автомат.
Работяги попадали наземь, как им и положено, а Серега рванул вверх, оскальзываясь на мокрой траве. Через мгновение брякнулся рядом с Самиром, пытаясь разглядеть, в кого тот стреляет, и что творится в молодом, густом березняке.
Там перемещались какие-то фигуры, изредка хлопало охотничье ружье.
— Похоже, явились печерские, мать их за ногу, — сообщил Самир, круглолицый и узкоглазый, по виду — типичный татарин из фильма про нашествие Батыя на Русь. — Задумали, мать их за ногу, нас пощипать, показать, что тут их земля, а не наша.
В коммуне знали, что в Верхних Печерах обосновалась небольшая группа выживших, но до нее у Дериева никак не доходили руки: находились более важные дела. Поэтому патрули туда особенно не совались, лишь хватали попадающихся людей.
При воспоминании об одном из них, худосочном дрище, объявившем себя Сыном зари, Петров заскрипел зубами.
— Ничего, мы им покажем, кто тут козырь, и где раки зимуют в базарный день, — сказал он.
Если это плохо вооруженные «дикари», не имеющие представления о том, что такое правильный бой, то справиться с ними будет проще простого — обойти с фланга, и ударить так, чтобы остались только трупы. Жалко, что недавно майор отдал приказ экономить патроны. Придется бить лишь наверняка, а затем еще и отчитываться за каждую обойму.
— Сдерживай их пока, но не пугай, — велел Петров и рванул обратно, туда, где за поставленной на бок тележкой укрывался бригадир Остапчук, а вокруг валялись испуганные работяги.
Через несколько минут уже пятеро бойцов ползли вверх по склону, уходя в сторону и делая это так, чтобы их ни в коем случае не заметили. Пусть чужаки думают, что охрана в растерянности и может только отстреливаться. Петров двигался последним и от нетерпения скалил зубы — слишком уж медленно перемещались соратники, давно не гоняли их по-пластунски.
Сам он вернулся с войны на Кавказе за несколько месяцев до всеобщей отключки и ничего еще не забыл.
— Твою мать… — прошипел Серега, когда неподалеку обнаружилась длинная змея.
Желтых пятен на башке нет, а значит гадюка или еще что похуже.
Приподняв голову, гадина настороженно следила за людьми, но убираться в сторону и не думала.
Змея осталась позади, он перевел дух, но через мгновение уже запамятовал о ней, поскольку они вышли во фланг атакующим, и настала пора подняться, врезать изо всех стволов… экономя патроны, черт подери. По крайней мере, показать чужакам, кто здесь хозяин, и завалить несколько человек, чтобы было что предъявить Василичу в качестве «отчета о проделанной работе».
Петров различал врага отчетливо: три мужика, укрываются за поваленным стволом, двое вооружены ружьями, один вроде бы с пистолетом. Непонятно на что надеются при таком «арсенале».
— Все их видят? — спросил Петров вполголоса.
Ответом стали четыре кивка.
— Тогда по моей команде, одиночными… Готовимся… Огонь!
Пять АКСУ ударили одновременно и точно. Но чужаки повели себя странно. Вместо того, чтобы заметаться в панике, они залегли, вжавшись мордами в землю, и Сереге это не понравилось.
Он еще успел подумать, что они словно ждали обстрела…
Очередь прошла над самой головой. Гошка, ползший первым, а теперь оказавшийся на левом фланге, вскрикнул и повалился наземь.
— Что за… — Петров развернулся, пытаясь увидеть, что происходит, и тут несколько пуль разорвали ему живот.
В первый момент было даже не больно, он просто ощутил тупой удар и то, как в пах потекло что-то горячее. Затем ноздрей коснулся запах дерьма, и Серега тупо уставился вниз, туда, где по зеленой ткани камуфляжной куртки сползали темно-багровые струйки.
Он валялся на земле, а вокруг орали и стреляли.
Судя по крикам, туго приходилось не только их пятерке, но и тем, кто остался внизу, рядом с бригадой. А работяги, воспользовавшись переполохом, со всех ног удирали в стороны.
«Засада, — подумал Петров, корчась от боли и унижения. — Вот я глупец».
Его провели как зеленого салабона, поймали на живца, на ложное нападение.
Отчего-то вспомнилась ночь, когда они штурмовали логово беглого Сына зари и взяли его в плен. Избитый, прижатый к стене человек, который сказал… что же он тогда сказал такого важного?
Серега напрягся, судорожно вдыхая «аромат» собственных разорванных кишок.
«А ты, с черной головой, перед смертью учуешь запах собственного нутра и поймешь, что оно забито грехом и нечистотой» — всплыл из памяти звучный, красивый голос.
И Петрову стало страшно.
Ведь все так и произошло, он и вправду умрет от раны в живот…
Серега задергался, задышал, в бессильной ярости сжимая кулаки и думая, как здорово было бы оставить того ботаника на съедение каннибалам. От боли его скрутило, и тут в голове возникла жуткая мысль — а вдруг тот, кто выдает себя за Сына зари, и вправду им является?
С ней Петров и потерял сознание, чтобы больше в него не вернуться.

* * *

На этот раз темой для вечерней беседы Кирилл выбрал Иисуса и его миссию. Большинство из его нынешних последователей являлось или хотя бы считало себя христианами, и им образ сына плотника был хорошо знаком. Да и у мусульман пророк Иса, сын Мариам, пользовался определенным уважением.
Вот только гностики трактовали его жизнь совсем иначе, чем те или другие.
— И не зря Иисус сказал, где двое или трое собраны во имя мое, там я посреди них. Иисус овладел ими всеми тайно, ибо он не открылся таким, каким он был, но он открылся так, как можно было видеть его… — вещал бывший журналист, мешая апокрифические евангелия с каноническими, и одновременно вглядывался в лица слушателей.
Стас не умолчал о том, что заметил вчера, и посеял в некоторых сердцах семена сомнения. Кое-кто смотрел на посланника с осуждением и недоверием, а самого лысого «апостола» видно не было. То ли он прятался в задних рядах, то ли вовсе не пришел слушать кумира, постамент под которым дал большую трещину.
Тимоха шуршал карандашом, Федор держал над ним зонт, чтобы дождь не намочил драгоценные записи.
«Придется принимать меры, иначе этот яд отравит многие души, — думал Кирилл, рассказывая о том, как Демиург пытался уничтожить первого истинного пророка или хотя бы извратить его миссию. — Слишком много я рассуждал о далеком и мудром, о Первом Свете и ангелах, об Отраженном и душах человеческих, пора говорить о земном и практичном».
Любая религиозная община нуждается в правилах повседневной жизни, в указаниях — что можно делать, а что нельзя, что есть грех, а что не осуждается, но и не одобряется.
К завтрашней беседе придется все это продумать и изложить.
И не забыть, что союз мужчины и женщины вовсе не грешен, а естественен и необходим.
И еще необходимо урегулировать его отношения с Диной, а затем объявить о них во всеуслышание, перед лицом свидетелей, чтобы все знали, что речь идет не о тайном сладострастии и не о скрываемом пороке, а о том, чего не стыдится даже сам Сын зари, посланный на землю небесами.
Как всегда, при таких мыслях Кириллу стало смешно, и он с трудом удержался от улыбки.
— Идите же, и пусть Первый Свет освещает ваш путь, — резюмировал он, завершая беседу.
Сегодня Кирилл чувствовал себя куда лучше, чем даже вчера. Полученные «в гостях» у Дериева повреждения понемногу заживали, силы восстанавливались, и после получасовой речи он не ощущал себя выжатой тряпкой.
Кирилл закрыл глаза и некоторое время постоял, вслушиваясь в то, как люди расходятся. Шорох одежды при поклонах, приглушенные возгласы, перешептывание, негромкие шаги — вроде бы обычные звуки, но искушенному уху они скажут о многом, о том, какое настроение осталось у слушателей после беседы.
Кажется, он не достиг ничего особенного, но негативное впечатление, созданное Стасом, ухитрился поколебать.
— Ты как, рога и копыта? — полюбопытствовал Серега, ухитрившийся подойти бесшумно.
— Нормально. — Кирилл открыл глаза. — Лучше, чем сутки назад, по крайней мере. Пойдем, расскажете мне, чего вы сделали за день.
Этот военный совет мало отличался от вчерашнего — та же комната, подробная карта Нижнего на столе, те же люди вокруг. Правда, говорили уже не о планах, а о результатах. Сначала Федор, потом Толик, затем приземистый помощник Арсена, бывший офицер, откликавшийся на Василия.
Сыну зари оставалось только слушать.
По всему выходило, что им удалось добиться успеха: атакам подверглись пять бригад, две из них перестали существовать. Убито не меньше десяти вояк Дериева, захвачена дюжина стволов.
— Так, стоп, — сказал Кирилл, когда с победными реляциями оказалось покончено. — Сколько у нас погибших?
— Пятеро, — ответил Серега.
— И где они? Надеюсь, тех, кто погиб за истинную веру, не бросили на поле боя?
— Нет, все тела принесли, они здесь. — Бывший десантник переглянулся с Арсеном и смущенно закряхтел. — Мы хотели похоронить их завтра на рассвете, и тебя не беспокоить.
— И зря, ибо их душам грозит опасность не воссоединиться с Первым Светом, а остаться в лапах Демиурга, и в наших силах помочь духовным братьям, добиться для них освобождения, — сказал Кирилл, думая о том, что погребальные ритуалы нужны его общине не меньше других. — Ведите меня туда, где лежат они, и я научу вас, что делать.
Пока совещались, на улице успело стемнеть, и Серега повел остальных через хлюпающую, сырую тьму. С той улочки, где стоял дом, ставший чем-то вроде штаб-квартиры Сына зари, свернули на другую и очутились перед раскрытыми воротами, за которыми в сумраке виднелись очертания джипа.
Некогда мощная и шикарная машина проржавела и осела на землю.
Тела находились в одной из комнат, каждое лежало в сколоченном из досок подобии гроба. Лица убитых, молодых парней, в свете факелов казались желтыми, напоминали маски из светлой глины.
Кириллу при первом взгляде на них стало противно и дурно — не будь его, эти парни остались бы жить. Но он сжал зубы и отогнал гадостное чувство. Нет иного пути, чтобы одолеть Дериева, и та дорога в будущее, что выбрал он, обещает наименьшие жертвы.
Надо только пройти ее до конца.
— У каждого тела должен бодрствовать один верующий, до самого утра молиться и совершать Омовение Светом, — сказал он, старясь, чтобы голос звучал уверенно, чтобы никто не догадался, что он изобрел все это только что. — Начнем мы, нас как раз хватит. А в середине ночи пусть приведут тех, кто будет согласен сменить нас.
Воплощение плана в жизнь, как всегда, взял на себя бывший десантник. Факелы заменили на свечи, принесли стулья, и пятеро живых мужчин уселись на них так, чтобы каждый находился у головы одного из умерших.
Федайкины остались снаружи — им не положено отдыхать, пока бодрствует тот, кого они призваны охранять.
Подавая пример, Кирилл зашептал что-то похожее на молитву, а потом задвигал руками, исполняя придуманный им же ритуал. Федор и Серега проделали то же самое, и даже Толик с Василием забормотали что-то, хотя по лицам видно было, что не искренне, а лишь для того, чтобы не выделяться.
Ничего, привычка — страшная сила. Если правильно ее использовать, можно приучить человека к чему угодно.
— Во имя Отца, Единственного и Несотворенного, — проговорил Кирилл и замер, опустив голову.
Они сидели неподвижно, потрескивала, укорачиваясь, свеча, шуршал за окном дождь и шумел ветер.
Довольно быстро Кирилл понял, что взялся за дело, которое было ему пока не по силам — накатила усталость, напомнили о себе ссадины, ушибы и вывихи, зверски захотелось прилечь, закрыть глаза. Он подумал, что бессонная половина ночи может ему дорого обойтись, но отступать было поздно. Сдавшись сейчас, он подорвет веру в себя у предводителей «войска», а это — первый шаг к катастрофе.
Из глубин «памяти» всплыла картинка — шею натирает шершавая веревка, привязанный к ней камень лежит у ног, и большой плот покачивается на серых волжских волнах. Плещут весла, от воды тянет холодом.
Нет, нет, этому будущему он не позволит наступить!
Он читал молитвы, точнее бормотал что-то на них похожее, не забывая вставлять знакомые его последователям слова вроде «Несотворенного» или «освобождения от плоти». Делал Омовение Светом, стараясь ничем не выдать своего самочувствия — не хватало еще, чтобы его вынесли отсюда.
В один момент стало так плохо, что Кирилл едва не застонал. Голова закружилась, его повело в сторону, возникло ощущение падения, стены комнаты исчезли, осталась серая гулкая пустота.
Пришлось укусить себя за язык, чтобы немного очухаться.
— …время, — сказал кто-то совсем рядом, и бывший журналист попытался сообразить, к чему это.
Серега, мрачный и собранный, похлопал его по плечу.
— Закончилось наше время, — повторил он. — Сменщики пришли.
— Да, конечно.
Для того, чтобы подняться, Кириллу пришлось напрячься до хруста в суставах. Он едва не задохнулся, но все же перевел непослушное тяжелое тело в вертикальное положение.
Выйдя из комнаты, за самой дверью Кирилл столкнулся с Диной.
Девушка заулыбалась, но тут же на ее лице отразилась тревога — она уловила, что с посланником что-то не так.
— Во имя Отца, что… — Дина прижала руки к груди.
— Пойдем, мне нужно с тобой поговорить.
Кирилл махнул ей, и заторопился прочь из дома. Он надеялся, что на свежем воздухе ему станет лучше.
— Что, что с тобой? — спросила девушка, когда они очутились на крыльце. — Представляешь, я пришла, чтобы отдать долг погибшим за истинную веру, и меня никто не заменит, и я…
Подошедший к самому крыльцу Иван развернулся и бесшумно исчез в темноте.
— Пять минут ничего не решат, — сказал Кирилл. — О том, что ты приходила, узнали. Я думаю, что ты снова придешь ко мне, и нужно сделать так, чтобы это было не тайным грехом, а законным делом.
Глаза Дины, и так большие, стали вовсе огромными, дыхание участилось.
Очень давно, в другой жизни, когда он не был Сыном зари и посланником, Кирилл делал предложение девушке, но тогда все проходило совсем иначе, при ярком свете, в ресторане, красиво и ярко, а не глухой ночью, под дождем, наспех и едва держась на ногах.
И будущее в тот раз выглядело радужным облаком, а не залитым кровью лабиринтом.
— Я бы хотел, чтобы ты стала моей женой. — Эти слова он просто выдавил из себя.
Дина ему нравилась, и выглядела достойной кандидатурой на место жены посланника — достаточно красива, умна, не только безоговорочно верит в Сына зари как в пророка, но и увлечена им как мужчиной.
А Кирилл мужчина, тело требует своего, и осудит его разве что ханжа.
— Я… я должна… — Девушка махнула рукой. — А, ладно… Я согласна. Но как всё? Теперь нет ни загсов, ничего.
— Мы освятим наш брак силой Отца и Сына, и Духа Жизни Святого, — сказал Кирилл. — Понадобятся свидетели.
Федор и Серега оказались под рукой очень вовремя.
Кирилл изложил им свою просьбу. И если на лице недавнего предводителя небольшой общины с Яблоневой улицы на мгновение отразилось удивление, сменившееся одобрением, то бывший десантник остался невозмутимым — все, что исходило от Сына зари, было для него истиной в последней инстанции, руководством к действию, а не поводом для размышлений.
— Когда? — только спросил он.
— Утром, после завтрака, — ответил Кирилл.
— Вот Динка, даже очень шустрая девица, хе-хе. — Федор задумчиво почесал нос. — Все сделаем в лучшем виде, да.
Бывший журналист потянулся, чтобы обнять невесту, но та неожиданно поклонилась ему и проскользнула в дом. Ее ждал долг перед убитыми братьями по вере, долг почти священный.
Кирилл с трудом удержался от недостойной божьего посланника брани.
Дождь усилился. До того дома, где он жил последние дни, брели под настоящим ливнем. Было холодно, во тьме с трудом угадывались очертания заборов, поднимающихся над ними крыш, растопыривших ветки деревьев.
Спал в эту ночь Кирилл плохо. Ему мерещились желтые восковые лица мертвецов, только глаза их были открыты, и в них читался укор: мы убиты из-за придуманной тобой ерунды, а ты остался жить, и после смерти нас встретил вовсе не обещанный тобой свет, а вечная тьма.
Проснулся Кирилл разбитым.
Но пришлось сделать бодрое лицо и натянуть на него улыбку, поскольку явился «док» с утренним осмотром, затем Серега с сообщением о том, что для свадьбы он готов, и что после нее необходимо обсудить кое-какие вопросы относительно сегодняшних операций.
— И никакого медового месяца, даже медового дня, — сказал Кирилл, улыбаясь. — Пошли.
— Но ты, это, как бы так и не сказал нам, что делать. — Бывший десантник нахмурился.
— По ходу дела поймете. Для начала соберите всех во дворе.
Ритуал заключения брака предстояло придумывать на ходу, как и погребальный. И счастье еще, что Кирилла в универе мучили всяческими обрядами всех времен и народов: кое-что осталось в памяти.
Взять разных древностей, смешать, добавить щепоть новой веры, взболтать… Выйдет не хуже, чем у предков.
— Пошли, — решил он.
Дина ждала в соседней комнате, тщательно причесанная, но одетая так же, как обычно — в джинсы и рубаху. Федайкины, находившиеся тут же, как по команде расцвели улыбками, но глаза у всех троих остались серьезными.
— Доброе утро. — Кирилл улыбнулся. — Церемония будет простой и короткой.
Не то время, чтобы затевать выкуп и приглашать тамаду.
Он дождался, пока вернется Серега, и, взяв девушку под руку, повел ее за собой. Скрипнули ржавые петли выходной двери, и они очутились на крыльце, под прицелом множества взглядов — любопытных и удивленных, радостных и завистливых, и даже сердитых.
— Во имя Отца, Единственного и Несотворенного и перед его ликом, — Кирилл повысил голос, как во время беседы, чтобы его слышали во всех углах не такого уж и маленького двора, — а также перед лицом истинно верующих и этих достойных свидетелей, я беру эту женщину в жены безо всякого принуждения, с ее доброго согласия.
Он выдержал паузу, давая озвученной мысли проникнуть в умы слушателей.
— И пусть никто не говорит, что мы вступили в брак тайно, или этого не было, или кто-то возражал, — сказал Кирилл, после чего развернулся к Дине, взял ее руки в свои. — «Горько» можно не кричать.
Последнюю фразу он произнес вполголоса, так, чтобы услышала только девушка. Склоняясь к ней для поцелуя, заметил, что глаза Дины заблестели от удовольствия, а щеки заалели.
А затем остался только вкус ее губ, мягких и нежных.
Мир вокруг стал как будто ярче, светлее, и Кирилл услышал восторженные возгласы:
— Чудо! Благой знак!..
Солнце, до сего момента прятавшееся за облаками, нашло прореху, и его лучи упали как раз на крыльцо, где стояли молодожены и довольно пучили глаза свидетели — Федор с Серегой.
В голове у Кирилла словно что-то сдвинулось. Он увидел длинный, чуть ли не бесконечный ряд зеркал, а точнее, отражений, и всюду были целующиеся парочки, и некто восклицал «Во имя Отца, Единственного и Несотворенного!», и горели факелы, и проливали слезы довольные мамаши, одетые странно и дико, и еще более странно, и еще более дико…
Этот момент, коротенькая церемония, сочиненная больше из необходимости, безо всякого вдохновения, отбрасывала в будущее такую мощную «тень», что могла сравниться с иной крупной битвой.
С холодком Кирилл понял, что ее будут повторять, изображать, рассказывать о ней, пытаться воспроизвести то «небесное знамение», что произошло лишь благодаря случайности. Кто-то маленький, испуганный внутри него закричал «Нет! Я не хочу этого! Нет!», но другой голос, куда более сильный и спокойный, заявил «Людям нужны ритуалы, и пусть лучше они используют новые, которые лучше только потому, что они новы и не поросли мхом, не стали догмой и надоевшей привычкой».
А человечество нуждается в свежих идеях, без них оно обречено на вырождение.
Через миг эта раздвоенность кончилась, исчезли отражения, он вновь ощутил себя всего лишь обычным человеком. Правда, очень довольным, насколько может быть доволен мужчина, целующийся с красивой девушкой.
— Всё, хватит, — проговорил Кирилл, с трудом отрываясь от Дины. Она разочарованно вздохнула.
— Ура! — закричал кто-то, и этот крик подхватили остальные. — Ура! Ура!
Не все орали искренне, некоторые голоса звучали принужденно. Кирилл вполне понимал их обладателей — как же, Сын зари, посланник, почти мессия, родившийся из золотого света, и такое низменное дело, как женитьба!
Но ничего, никуда не денутся, привыкнут. А кто не сможет… тому же хуже.
— Вот и всё, — сказал он, подмигивая Дине. — Остальное сделаем позже, сейчас меня ждут дела.
Девушка снова вздохнула, но ничего не сказала — понимала, что так оно и есть, и что человек, доставшийся ей в мужья, никогда не будет только ее собственностью, что на его внимание всегда будут претендовать другие.
— Расходитесь, расходитесь, все за работу, — принялся наводить порядок Арсен. — Праздника не ждите, не время для него.
Дина скрылась внутри дома, а Кирилл поплелся следом за Серегой. Их ждал очередной военный совет.
И снова речь шла об операциях против коммуны Дериева, о том, куда послать боевые группы, где разместить заслоны и наблюдателей, чтобы враг не смог нанести им ответного удара. Бывший десантник отдавал распоряжения, на захватанную карту ставились карандашные отметки.
— Есть еще одно дело, — сказал Кирилл, когда основные вопросы были решены.
На молчавшего до сих пор посланника обратились удивленные взгляды.
— Я не могу отсиживаться в тылу, когда другие рискуют жизнями, — продолжил он. — И поэтому хотел бы сходить на боевую операцию с одной из групп. Скажем, завтра.
— Это опасно, — заявил нахмурившийся Серега. — Тебя могут убить и все такое.
— Сыну зари лучше умереть, отдав другим свет истинной веры, чем прослыть трусом.
Этот момент Кирилл тоже «вспоминал» не один раз и знал, что у него есть выбор, и что оба варианта будущего отличаются незначительно, лишь в каких-то деталях. Но ему самому было противно прятаться за спинами других, укрываться в безопасном месте, точно он старик или ребенок.
Он затеял эту войну и должен принять в ней участие!
— Ну, хм… Я понимаю это желание, — сказал Толик, поглаживая себя по лысине. — Но надо послушать, что скажет док. Посланник недавно претерпел пытки, он может быть не совсем здоров.
Кирилл про себя улыбнулся — он знал их аргументы, все возражения и готовился к ним. Спор закончился через десять минут, закончился так, как и должен был: безоговорочной капитуляцией одной из сторон. И этой стороной оказался вовсе не бывший журналист.
— Вот и славно, — сказал он. — Что у нас дальше? Встреча с неофитами?
После вчерашних боев, когда разбежались две бригады из «рабов» Дериева, многие из них потащились вслед за бойцами посланника. Серега не велел прогонять беглецов, распорядился поместить их в здании автовокзала на Сенной площади, накормить и приглядывать.
А сегодня Сыну зари предстояло решить, что делать с этими людьми.
— Она самая, — проворчал Серега. — Только это далеко. Сил хватит?
Он единственный на правах первого соратника позволял себе разговаривать с посланником в таком тоне.
— Я не настолько слаб, — кротко проговорил Кирилл. — И Отец поддержит меня.
Дождь, еще ночью казавшийся бесконечным, прекратился, и хотя небо было сплошь в облаках, время от времени проглядывало солнце. Они шагали вверх по узкой пешеходной лесенке, оставив Приволжскую Слободу внизу. Отсюда, если оглянуться, можно было увидеть белокаменные здания Печерского монастыря, а еще дальше — Гребной канал, а за ним Волгу.
Подъем дался Кириллу нелегко, он запыхался, вспотел, хотя вовсе не было жарко, и вспомнил темницу под Нагорным универсамом, где его терзали приступы лихорадки. На самом верху пришлось остановиться, чтобы перевести дух и попить воды.
Предусмотрительный Серега захватил с собой полную фляжку.
— Ничего, дальше будет легче, — сказал Кирилл, ополовинив ее, и вытер мокрое лицо.
Улица Родионова рядом с автостанцией «Сенная» выглядела совсем не так, как он ее помнил — всюду заросли, ржавые остовы автомобилей, на месте ночного клуба «Матрица», когда-то бывшего кинотеатром, высится груда обгорелых развалин.
Только сам автовокзал, выстроенный еще в советские времена, почти не пострадал.
— Как они, не бузят? — спросил Серега у часового, что стоял под навесом у входа, молодого парня, вооруженного охотничьим ружьем.
— Всё тихо, — ответил тот, переводя преданный взгляд с бывшего десантника на Сына зари.
— Вот и славно, посмотрим, что с ними, — сказал Кирилл, и часовой поспешно отступил в сторону.
Внутри автовокзала было сыро, пахло грязью и потом, на полу сидели и лежали мужчины.
При виде посланника они дружно поднялись, десятки лиц озарились надеждой и удивлением. Кирилл же обнаружил кое-кого из знакомых, в том числе из тех, с кем вместе проливал пот в бригаде Саленко.
Как давно это было. Вроде меньше месяца прошло, а кажется, что целую жизнь назад.
— Во имя Отца, Единственного и Несотворенного, приветствую всех, кто пришел, — проговорил Кирилл. — Вы вольны отправиться на все четыре стороны и делать, что вам вздумается. Никто не будет принуждать вас. Но если найдутся те, кто захочет остаться…
— Мы хотим! — воскликнул плюгавый мужичок из задних рядов.
— Куда нам идти? — поддержал его другой, поздоровее, с рябым широким лицом. — Дома наши лежат в руинах, родственники либо погибли, либо сгинули неведомо куда… Остаемся!
Кирилл выждал, пока выскажутся все желающие, и только когда в здании автовокзала наступила тишина, заговорил вновь.
— Поспешные решения часто бывают ошибочными, вы должны еще раз подумать, ведь принять мы сможем только тех, кто уверует искренне, всей душой, и откажется от старых заблуждений…
Изнутри его словно толкнуло, на самой грани осознания замелькали картинки. Плюгавый мужичок из задних рядов рубит топором дерево, летят щепки. Рябой размахивает кулаками, из разбитого носа летят брызги крови, и жадно смотрит на драку молодая женщина в синем платке.
Будущее рвалось воплотить себя в настоящем, проклятый дар, полученный в недрах облака света, стремился проявить себя, помочь хозяину, подсказать, как поведет себя в будущем каждый из находящихся здесь людей.
Но если Кирилл будет во всем опираться на него, не разучится ли он принимать решения сам? И кто сказал, что он видит всё будущее, все его возможные варианты? Ведь собственное спасение с костра он так и не смог рассмотреть.
— …поэтому вам дается время до завтрашнего утра, — закончил он, решительно отодвигая «воспоминания» в сторону. — Да будет милостив к вам Отец, и да не смущает ваших душ ложными посулами Отраженный.
Некоторого труда стоило держать тон уверенным до конца, но Кирилл справился. Вышел из автовокзала твердым шагом. Часовой, ковырявший в носу, вытянулся так, что макушкой едва не воткнулся в навес.
— Ты сам или кто-то из истинно верующих должен поговорить с каждым из них, — сказал Кирилл Сереге, едва они отошли немного в сторону. — Думаю, что захотят остаться все, и нужно проверить сплошняком — кто на что годится, насколько может быть полезным, и принадлежит ли он к зрячим.
— Это как? — спросил Серега.
Кирилл задумался, вспоминая подходящее место из «Евангелия от Филиппа».
— Слепой и тот, кто видит, когда они во тьме, они не отличаются друг от друга. Если приходит свет, тогда зрячий увидит свет, а тот, кто слеп, останется во тьме. Понятно?
— Да. — Серега кивнул, хотя по тону было ясно, что если и понятно, то не особенно.
Но Кирилл не сомневался, что его первый помощник и самый верный последователь изобретет способ воплотить слова посланника в жизнь, и способ этот окажется полезным и удобным. Во всем, что касалось практики, на бывшего десантника можно было положиться.
— А еще надо бы устроить большую проповедь, хотя бы тут. — Кирилл повел рукой, показывая на площадку перед зданием автовокзала, утыканную кустами и «трупами» автобусов. — Чтобы послезавтра все было готово, включая трибуну.
Уже через несколько дней верующих в Сына зари будет куда больше, чем сейчас, и на вечернюю беседу всех не соберешь. А нужно каждому дать шанс увидеть «посланника небес», услышать его голос.
— Сделаем. — Серега вновь кивнул, на этот раз уверенно.
Обратно к Приволжской Слободе спускались под опять начавшимся дождем, и на это у Кирилла ушли все силы. После обеда он какое-то время поспал, а затем начал обдумывать вечернюю беседу: как связно и просто изложить этическую систему для последователей Сына зари, о чем сказать четко, о чем умолчать, на что лишь намекнуть.
Возникло желание взглянуть на записи, начатые Серегой и продолженные Тимохой: есть шанс, что Кирилл что-то говорил на эту тему, и благополучно запамятовал. В прошлый раз, когда он пытался читать собственные изречения, ничего не вышло, но вдруг все обойдется, если кто-то будет цитировать его слова?
Мальчишку быстро отыскали, тот приволок с собой кипу разноразмерных листков.
— Рад служить Сыну зари! — пылко воскликнул он, оказавшись в комнате, и начал кланяться.
— Оставь. — Кирилл сердито махнул рукой. — Садись и читай, что вы там понаписали.
Тимоха осторожно опустился на стул, прокашлялся и начал:
— Сын зари сказал: семь дней князь мира сего искушал меня деньгами, властью и похотью…
Кирилл сжался, будучи готовым к тому, что закружится голова, а из подсознания вырвется настоящая лавина образов, слишком ярких и живых, чтобы он мог осознать хотя бы десятую их часть. Но мальчишка отложил первую страницу, заполненную почерком Сереги, взялся за другую. И ничего не произошло.
Похоже, «проклятие» действовало лишь в том случае, если Сын зари читал сам.
Кирилл расслабился и стал слушать.
Когда он в сумерках вышел во двор, народу там оказалось еще больше, чем вчера. Откуда-то натащили лавок, приволокли несколько срубленных стволов, всюду расселись люди, мужчины и женщины, молодые и старые. Глаза их горели древней, как само человечество, жаждой чуда.
Тысячи лет назад его желали еще землепашцы Междуречья и долины Нила. И всегда находился тот, кто им его давал, кто придумывал это чудо.
Двое бойцов из отряда Арсена явились на беседу с оружием, а между ними обнаружился незнакомый парень, усатый и лохматый, в армейском камуфляже. Стас устроился в первых рядах, среди женщин, вид у него был мрачный и усталый, глаза решительно блестели.
Кирилл начал с общих фраз, заговорил тихо, вынуждая собравшихся напрягать слух, тратить силы на то, чтобы разобрать слова. И только когда определил, что в достаточной степени завладел всеобщим вниманием, перешел к делу: к принципам, по которым предстоит жить его последователям.
Их не должно быть много. Вспомним Моисея с его десятью заповедями. Они не могут быть очень сложными, чтобы их запоминал сразу и всякий, но их тяжесть должна быть ощутимой.
Только тот, кто чувствует бремя религиозных запретов, поверит, что они и в самом деле божественны.
— …и тело ваше пусть получает то, что должно… Не лгите, и то, что вы ненавидите, не делайте это… Нет Творца, кроме Отца, и Иисус — сын его по Свету единородный — если человек повторит это свидетельство, то будет он как брат вам…
Тимоха записывал, орудовал карандашом еще какой-то молодой человек, сидевший рядом с Арсеном, остальные внимали в благоговейном и — островками — чуть скептическом молчании.
На этот раз Кирилл закончил, сделав Омовение Светом, чтобы показать, что изложенное сегодня — не просто слова, повод для размышлений, а заповеди Отца, обязательные для исполнения, и что тот, кто с завтрашнего дня нарушит хотя бы одну из них, будет считаться грешником.
Бывший журналист собрался уже дать знак расходиться, когда неожиданно подал голос Арсен.
— Посланник, можно вопрос? — осведомился он.
— Конечно.
Кирилл подобрался. Он понимал, что высокий и худой, немного похожий на Кощея глава «прибрежной» общины вовсе не верит в Сына зари, а из рациональных соображений терпит его на своей территории.
— Вот у нас есть упорный, не желающий раскаиваться пленник. — Арсен указал туда, где между двумя его бойцами сидел усач в камуфляже. — Что нам делать с ним: убить как врага истинной веры, который возьмет в руки оружие, стоит только ему вернуться к своим, или оставить в живых, чтобы он увидел наш триумф и преисполнился стыда за собственные заблуждения?
Это было что-то вроде испытания, и с какой целью его проверяют, Кирилл понять не мог. Наверняка в вопросе крылась ловушка, но он ее не улавливал, а прибегать к своему дару и «вспоминать», в чем тут дело, не хотел — слишком устал, в таком состоянии легко потерять контроль над собой, оказаться во власти видений.
— Наверняка он будет не один такой, и бойцы Дериева не раз попадут к вам в плен, — сказал Кирилл. — Нужно использовать их в деле или отпускать за выкуп, если майор пойдет на такое. Или заставлять работать на нас, благо дел в этом новом, изменившемся мире очень много. Но помните, что в доброте — начало жестокости.
Арсен прищурился, на лице усатого отразилось изумление, Стас покачал головой. Кирилл смог удивить если не всех, то хотя бы тех, кто внимательно прислушивался к диалогу.
Они ждали высокомудрых слов, а он свел дело к практике.
Слушатели начали расходиться. Кирилл остался стоять, вслушиваясь в их шаги, глядя в темное небо.
— Пойдем, — сказала оказавшаяся рядом Дина, и решительно взяла его за руку.
— Куда?
— Туда, где мы будем жить.
Девушка потянула его за собой.
Кирилл испытал вялое удивление, смешанное с неохотой тащиться куда-то на ночь глядя. Затрещали факелы в руках федайкинов, поплыл назад покосившийся забор с разросшейся около него малиной, зашлепали под ногами лужи. Они с Диной свернули раз, потом другой.
— Вот. Это будет наше, наше, представляешь? — В голосе девушки прозвучало торжество.
Дом, стоявший посреди небольшого, густо заросшего участка, был не особенно большим, и до сегодняшнего дня тут, похоже никто не жил. Но повсюду виднелись следы того, что здесь торопливо и яростно наводили порядок: свежая поленница, будка сортира рядом с кучей земли, расчищенные от кустарника дорожки.
— Я подумала, что не к лицу Сыну зари ютиться в чужом жилище, — твердо сказала Дина.
— Разумно. — Кирилл ошеломленно кивнул.
Честно говоря, он не ждал от столь юной и к тому же фанатично уверовавшей барышни такой практичности и никогда не натыкался в своих видениях ни на что похожее. Там встречались сплошь кровь и боль, величие и предательство, яркие, но слабо связанные с обыденной жизнью эпизоды.
В доме было протоплено, от небольшой печки веяло уютным теплом, всюду висели пучки какой-то пахучей травы, и их аромат перебивал сырую вонь брошенного жилища.
— Ничего себе… — протянул Кирилл.
Вслед за охранниками внутрь проскользнул «док», причем Дина заставила всех разуться. Вадим Степанович удалился после короткого осмотра, федайкины расположились на веранде, один и вовсе ушлепал наружу. И они остались вдвоем.
— А ты молодец, чудеса на виражах, — сказал Кирилл и вздрогнул, когда девушка ему поклонилась.
Неужели и здесь, наедине с ней, ему придется играть роль посланника небес, всемогущего пророка? Интересно, каково было женам Мухаммеда жить рядом с ним, видеть его ежедневно, готовить ему, стирать грязные шмотки и в то же время верить в его миссию?
Или бывший купец вправду был мессией, безупречным и великим?
А кто тогда он, недавний журналист средней руки, воспитанник детского дома?
— Есть хочешь? — спросила Дина. — Там для всех готовили, я захватила на двоих.
— Интересно, если бы я не был посланником, имел бы я шансы тебе понравиться?
Кирилл вглядывался в ее узкое лицо, серые огромные глаза, в то, как она отбрасывает волосы с лица, и все это казалось до жути, до одури знакомым, будто они прожили вместе не один год.
— Не знаю, — ответила она. — Но к чему эти вопросы? Мы есть то, что есть.
— Это верно, — он протянул руку и затушил свечу, как положено, двумя пальцами. Комната погрузилась во мрак.
Дина задышала чаще, Кирилл на ощупь нашел ее руку и притянул к себе.
Она оказалась у него на коленях, легкая и хрупкая, пахнущая отчего-то медом. Он поежился от возникшей в боку боли. Но через мгновение уже забыл о ней, а потом и вовсе забыл обо всем, кроме находящейся рядом женщины. Они как-то переместились в кровать, и дело пошло дальше, до момента, когда она вскрикнула, а он ощутил сладостное, давно не испытываемое опустошение.
Затем Дина положила голову ему на плечо и задышала ровно и спокойно.
Она даже не задала дурацкого, ненавидимого всеми мужчинами вопроса: «Ты меня любишь?»
Кирилл отрубился мгновенно, а проснувшись довольно рано, впервые с момента попадания в плен ощутил себя здоровым. Да, не все зажило до конца, не вернулись полностью силы, но дурная слабость и мерзкое ощущение, поселившееся в теле после того, как его начали пытать, исчезли.
Уходить от Дины ему не хотелось — так бы и провел с ней целый день, никуда не вылезая, — но он помнил о том, что его ждут, в нем нуждаются, что он посланник, Сын зари, и должен кое-что делать в этом качестве…
Военный совет после завтрака на этот раз был коротким и закончился тем, что Кирилл спросил:
— Ну что, с кем я сегодня иду?
— Со мной, — ответил Федор, важно расправляя плечи.
— Сам бы на дело пошел, — вздохнул Серега. — Но я теперь, это, как бы начштаба… Надо только тебе автомат выдать.
— Не надо. — Кирилл твердо покачал головой. — Мое оружие не удержишь в руках.
Бывший десантник нахмурился и недоверчиво хмыкнул, пытаясь уразуметь, как вообще возможно отказаться от такой надежной и полезной штуковины, как «Калаш».
— Пойдем, ни к чему тянуть время. — Кирилл поднялся. — Твои люди готовы?
Федор кивнул.
Они вышли во двор и у крыльца столкнулись с молодой женщиной, что вела за руку девчушку лет пяти. Та уставилась на посланника с любопытством, вытаращила светлые глаза, и он, увидев ее, замер точно вкопанный. По спине его пополз морозец стыда.
Он несколько дней не вспоминал о дочери!
Забыл о Машеньке, к которой так стремился, о той, из-за кого все это собственно и затеял! Увлекся речами, властью над другими людьми, Диной, ролью «великого пророка, Сына зари» и прочей ерундой!
— О, мой бог… — прошептал Кирилл, испытывая желание провалиться сквозь землю.
Нужно немедленно бросить все, оставить эти глупости и двигать на Автозавод, туда, где его ждут. Она ведь может быть в опасности, а он не спешит ей на помощь… Но к мостам по-прежнему не пробиться, к ним можно пройти только через территорию, контролируемую Дериевым.
Эх, если бы он и в самом деле мог творить чудеса или обладал даром ясновидения!
— Эй, все в порядке, да? — спросил Федор, осторожно трогая Кирилла за плечо.
— Да, — ответил тот, пытаясь справиться с острой болью в душе: он делает все, что в его силах, и как только враг будет сокрушен, а путь свободен, немедленно отправится в «нижнюю» часть города.
Боль отступила не сразу. Более-менее сносно Кирилл себя почувствовал, когда они вышли на Родионова и, перебравшись через нее, зашагали через квартал, за которым была расположена Яблоневая улица.
Отряд Федора был невелик, среди прочих находились в нем давно знакомые Кириллу люди, вроде кудрявого Димы или бывшего скептика Григория. Рядом с посланником, шагавшим в центре длинной цепочки, топали воинственно-спокойные федайкины.
Тот дом, где некогда Сын зари обрел первых последователей, остался в стороне. Они вышли к извилистому, густо заросшему оврагу, по дну которого тек ручеек, а из крон торчали ржавые вышки ЛЭП.
— Куда мы направляемся? — спросил Кирилл, чувствуя смутную тревогу.
— К военкомату Советского района, — ответил Федор. — Там у дериевцев опорный пункт.
Бывший журналист сделал еще шаг, и тут очередное «воспоминание» разорвалось в голове подобно бомбе. Свист пуль, летящих со всех сторон, щелчки сбитых веток, крики людей и брызги крови на зеленой траве, ее струи, потихоньку уплывающие вниз по течению. Очень, очень много крови. И тела, упавшие в воду.
— Нельзя туда соваться! — воскликнул он. — Там засада!
— Но вчера наши прошли спокойно, — возразил Федор.
— А сегодня там засада. — Кирилла трясло, он пытался выкинуть из головы яркую, живую картинку, но это не удавалось: слышалось жужжание мух, слетевшихся к телам, ощущался запах крови, всплывали искаженные лица умирающих. — Если не веришь, отправь кого-нибудь на разведку. Или я вон Аркашу пошлю, он справится.
Приземистый федайкин с прижатыми к черепу ушами когда-то служил на Кавказе и боевой опыт приобрел именно в разведке.
— Не вопрос, — сказал он, с легким презрением глядя на «штатского» Федора.
Тот колебался недолго. Вскоре два бойца исчезли в зарослях, а оставшиеся укрылись за забором ближайшего частного дома — и от взглядов спрячет, и от пуль, если что, защитит.
Кирилл уселся наземь, прислонившись спиной к стволу старой яблони.
«Воспоминание» все еще горело в его голове, понемногу тускнея и рассеиваясь. Кирилл был готов поклясться, что и вправду когда-то давно пережил кровавую стычку в овраге. Похоже, что видения будущего, даже не одного будущего, а многих, причем не только его личных, но и чужих, пришли к нему в то время, когда он сидел в своей машине, оказавшейся в центре облака из желтого света. А позже он их только осознавал, вытаскивал из памяти.
Какое-то внешнее событие или мысль «тянули за ниточку», и он получал готовый образ, а иногда — целый их поток. Когда контроль разума слабел, как хотя бы в темнице, видения становились ярче и сильнее и приобретали над Кириллом опасную власть, подводили его к грани безумия.
Вообще, если бы он мог выбирать, лучше бы обошелся без такого «подарка».
— Ну что там? — спросил Федор, когда разведчики вернулись.
— Около двух десятков человек, — ответил Дима, ходивший вместе с Аркашей. — Позиция у них — вещь, не прорваться и незаметно не пробраться.
— Будем обходить. — Федор вытащил из кармана камуфляжной куртки карту.
Не такую подробную, как в «штаб-квартире», но тоже достаточно неплохую.
От оврага свернули в сторону центра города, к заводу шампанских вин. О том, что творится там, информации не было, зато вроде бы майорские вояки не ждали оттуда нападения.
Когда пошли дальше, Кирилл заметил, как косятся на него бойцы — с уважением, чуть ли не с ужасом. Мелькнула мысль, что пророческий дар и статус посланника отделили его от обычных людей надежнее, чем неестественный облик и сверхспособности какого-нибудь мутанта из голливудских фильмов.
— Ничего, скоро все это закончится, — прошептал он, сжимая кулаки.
Миновали завод, затем квартал, выгоревший так сильно, что запах пожарища чувствовался здесь даже теперь, и оказались на улице Ванеева, заросшей, но все равно узнаваемой.
— Дальше тихо, в боевом порядке, — велел Федор.
Продвинуться удалось недалеко: через полсотни метров наткнулись на патруль из трех человек. Застрекотали автоматы, полетели на растрескавшийся асфальт гильзы, и прежде чем Кирилл успел хоть что-то сообразить, двое федайкинов аккуратно уложили его на землю.
— Так будет безопаснее, — сказал Степан, поймав сердитый и недоумевающий взгляд «шефа».
Бывший журналист решил не спорить.
Патрульные быстро поняли, что проигрывают в численности, и начали отступать. Отряд Федора пошел следом, не разрывая огневого контакта. Вскоре показалось здание военкомата, вырубка вокруг него и полуразвалившийся фюзеляж самолета времен Великой Отечественной.
Некогда он стоял на пьедестале, гордо задрав нос, сейчас же лежал на земле.
Пошла стрельба из окон, пули стали щербить серые стены, зазвенело первое разбитое окно, за ним второе.
— Давай! Давай! — подбадривал своих Федор. — Дадим им жару, да!
Для того, чтобы штурмовать опорный пункт, сил у них было маловато, но и цели такой перед отрядом никто не ставил. Пошуметь, напугать, показать, что враг всюду, что теперь боевая тревога будет каждый день, и по возможности уйти без потерь — вот чего ждал от них Серега.
И с задачей этой небольшой отряд справился.
Они отошли от военкомата практически в полном порядке, только двое бойцов получили раны.
— Это потому, что с нами был сам посланник! — с важным видом заявил Федор, когда улица Ванеева осталась позади, и потянулось пепелище, густо заросшее полынью и иван-чаем.
Кирилл смолчал. Мысли его были по-прежнему заняты дочерью, о которой он так позорно забыл.
В «штаб-квартире» их встретил Серега. При виде невредимого Сына зари на его физиономии появилось облегчение.
— Ну, а я уж боялся, — сказал он.
— Нечего страшиться за меня, ибо путь мой предопределен, и оборвется он не сегодня, и не завтра, и никто не в силах причинить мне малейший вред помимо воли Отца, — резко ответил Кирилл.
Бывший десантник мигом сообразил, что надо сменить тему, и принялся рассказывать, что обитатели автовокзала готовят площадку для завтрашней проповеди.
— Арсен за всем присматривает, — сообщил он в завершение.
— Это радует, — сказал Кирилл. — Сегодня беседу отменим, а завтра — я хочу, чтобы не было никаких операций, чтобы все, кто захочет, собрались в полдень, и я стану говорить.
Он должен сказать то, что зажжет огонь даже в душах скептиков, что погонит их в бой не хуже плети и позволит покончить с Дериевым и его поганым воинством как можно быстрее.
Серега почтительно кивнул. Кирилл поплелся к дому, со вчерашней ночи ставшему его жилищем. Дина встретила мужа улыбкой и поцелуем, но ни то, ни другое его не обрадовало. Натянуто улыбнувшись в ответ, он прошел к кровати и улегся на нее, как был, не раздеваясь.
Что бы ему это ни стоило, каких бы сил он на это ни потратил, он «вспомнит» свою будущую встречу с Машенькой, отыщет этот эпизод среди дорог будущего и найдет меж них нужную…
— Все в порядке? — спросила обеспокоенная Дина.
— Да, — ответил Кирилл, закрывая глаза. — Я просто должен кое-что сделать.
Дать волю подсознанию, то есть тому, что по определению не поддается контролю рассудка — это легко сказать, но почти невозможно сделать, особенно если не использовать наркотики. Что предпринять, как запустить механизм, который выносит наружу яркие видения?
Кирилл попытался вернуть самый первый раз. Затем тот случай, когда «предсказывал» майору Дериеву. Те моменты, когда волны галлюцинаций захлестывали его в подземной темнице… Что он тогда чувствовал? Какие ощущения предшествовали «провалам в будущее»? Что их вызывало?
В один момент он словно рухнул во мрак и почти различил уходящие в будущее нити, темные и светлые, переплетенные между собой, исполинскую паутину, в которой запутались тысячи людей.
Он увидел себя на трибуне, внимающую толпу внизу… в сторону!
Грохот выстрелов, его плечо рвет боль… в сторону!
Дина что-то шепчет ему на ухо… в сторону!
В сторону, в сторону, в сторону…
Он «нырял» раз за разом, вглядывался до рези под веками, но нигде не видел трехлетней девочки с бантами в светлых волосах. Смутные воды будущего, его личного будущего, не содержали ее образа.
А затем у Кирилла закончились силы.
— Хватит, — прошептал он, облизывая пересохшие губы и отгоняя мысли о том, что никогда больше не увидит Машеньки, что она, может быть, погибла, пока он тут играл в мессию.
Нет, просто у всего есть предел. У него тоже.
Вечер Кирилл провел, готовясь к завтрашней проповеди, составляя и взвешивая слова и фразы. Ночью у них с Диной опять все было хорошо: она шептала и стонала в экстазе, а он чувствовал себя не посланником небес, бестелесных сил вроде Отца-Творца, а вполне плотским, настоящим мужчиной.
Утро оказалось дождливым, но к полудню, когда Кирилл вышел из дома, дождь затих.
— Как по заказу, рога и копыта, — сказал ожидавший его Серега.
По знакомой лесенке поднялись к автостанции, а когда очутились наверху, до бывшего журналиста долетел гул, какой издает ожидающая толпа: смесь покашливаний, негромких разговоров и прочих звуков, что испускают стоящие плечом к плечу люди.
— Сколько там народу? — спросил он.
— Не считали, но не меньше пятисот человек. За последние дни столько набежало, — ответил Серега.
Может быть, не так много, как бывало у других ораторов, но достаточно.
Кирилл вышел из-за угла автостанции, и сотни взглядов обратились на него. Раздались восклицания, радостные и нетерпеливые. Толпа заволновалась, а он, не обращая ни на кого внимания, неспешно зашагал к автобусу, превращенному в подобие трибуны.
Федайкины пошли следом. Серега, Дина и остальные двинулись в сторону — им предстоит смешаться с массой, на время превратиться в обычных слушателей, оставив Сына зари одного. В страшном, холодящем душу одиночестве мессии, где нет ни друзей, ни родных.
— Что ж, попробуем, — сказал Кирилл и полез по лесенке.
Прогнулся под ногой ржавый железный лист, заскрежетали самопальные перила, и он очутился на крыше автобуса, перед морем, нет, перед озером людей.
— Во имя Отца, Единственного и Несотворенного! — воскликнул он, поднимая руки. Толпа стихла.
Кириллу доводилось говорить перед большой аудиторией, но не в качестве Сына зари. Поэтому он немного волновался.
Первым делом нужно выбрать «жертву», лучше всего женщину в первых рядах, на которую он будет смотреть во время выступления. Хотя бы вот эту дородную даму лет сорока, нервно тискающую нечто похожее на носовой платок. А затем начать, используя рецепт, более двух тысяч лет назад придуманный плотником из Назарета, вошедшим в историю под именем Иисуса Христа.
— Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное…
От добра добра не ищут, и то, что сработало тогда, должно сработать и сейчас: люди со времен Ирода и Иуды мало изменились.
— Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся…
Не зря гностики всех мастей так любили Новый завет, ведь тут можно найти массу удачных подпорок для их учения.
— Вы — соль земли… Вы — свет мира…
А теперь надо немного повысить голос, чтобы напрягающие слух люди могли уловить каждый звук, всякую нотку в тех фразах, что должны проникнуть в подсознание, лишь краешком зацепив рассудок.
— Есть скопцы, которые из чрева матери родились так, и есть скопцы, которые оскоплены от людей, и есть скопцы, которые сделали сами себя для Царствия Небесного.
Это из «Тайной книги богомилов», сочинения мутного и темного, сохранившегося в обрывках. И люди слушают, вытаращив глаза, в полном молчании, покорно глядя на него!
— Небеса, как и земля, свернутся перед вами, и тот, кто живой от живого, не увидит смерти…
Глаза «жертвы» блестят от слез, она забыла про платок и вот-вот сломается. За ней начнут ломаться другие — толпа куда более податлива, чем каждый из составляющих ее людей в отдельности, цепная реакция эмоций распространяется по ней мгновенно.
Еще немного лести, и от пряника можно будет перейти к кнуту.
— Знаете же вы, что малое войско может одержать победу над большим, как это случилось позавчера в Кузнечихе. — Не зря Кирилл ходил на военные советы и слушал, пусть и не очень внимательно, о том, как проходят боевые операции. — Ибо Отец наш, Единственный и Несотворенный, может оказать тем, кто в него верует, помощь ангелами, и страх охватит души врагов…
Да, он помнил, что именовал «ангелами» отпрысков Демиурга, злых духов, вредящих людям, но немного путаницы в мозгах не помешает. Необъяснимые противоречия вынуждают интеллект работать вхолостую, истощать себя, а измученный разум скорее и охотнее принимает свойственные вере нелепости.
— Так пятеро наших братьев обратили в бегство полтора десятка воинов врага!
Факты нужны, но главное, чтобы их не было слишком много, иначе слушатели начнут уставать.
— Но есть и другое. — Тут Кирилл сделал паузу давая слушателям знак, что сейчас заговорит о важном. — Вы, кто ходил вчера на разведку к площади Минина, как посмели вы убить неверующего лишь ради того, чтобы овладеть его оружием? Как посмели вы убить того, кто не нес вреда вам?
И он ткнул рукой туда, где тесной группой стояли бойцы, находившиеся под командой Толика.
Об этом эпизоде Кирилл узнал, когда пытался отыскать в будущем Машеньку. И сейчас он с радостью увидел, как покраснел сам Толик, как высокий парень рядом с ним опустил лохматую голову. Все повернулись в ту сторону, и «грешники» оказались в перекрестье множества осуждающих взглядов.
— О вы, которые уверовали! Когда вы отправляетесь в поход, не говорите встречным «Неверующий ты!» ради земных благ, ибо у Отца вашего добыча для вас куда обильнее, а от ока его не укроется ничего.
— Да, истинно так! — воскликнула «жертва».
Завопили что-то стоявшие рядом с ней женщины, к тонким бабьим голосам присоединились более низкие мужские, окрестности автостанции огласились дружным ревом. Кирилл понял, что победил, что довел толпу до экстаза, и она в его власти.
Даже спокойные и выдержанные люди, лидеры общин и командиры отрядов прыгали и размахивали руками, точно школьники. И на лицах их читались обожание и восторг.
Кирилл мог не говорить слов, предназначенных для завершения речи, но он их все же сказал, только для себя:
— Тот, кто напился из моих уст, станет как я. Я также, я стану им, и тайное откроется ему.
«Евангелие от Фомы», стих сто двенадцать.

Глава 2

Стоявший перед Дериевым человек майору очень не нравился: толстый и лысый, с приплюснутым носом и бегающими глазками. Да еще эта мерзкая привычка втягивать в себя воздух после каждой фразы.
Но глава коммуны понимал, что власть невозможно захватить и удерживать, общаясь только с угодными тебе людьми.
— Так значит, ты утверждаешь, что являешься одним из ближайших учеников того, кто известен как Сын зари? — поинтересовался он, стараясь не выдать собственной неприязни.
— Да. Всссыы… — человек, назвавшийся Станиславом, кивнул.
— Ты сам, добровольно, сдался в плен? И попросил о встрече со мной?
— Истинно так, вссыыы, — лысый снова кивнул, и блики, отброшенные стоявшей на столе свечой, побежали по его голове.
— Зачем? — мягко спросил майор.
Станислава тщательно обыскали, оружия не нашли. За его спиной расположились двое крепких бойцов из команды Василича, готовых скрутить гостя при любом подозрительном движении. Но все равно он может оказаться безумцем, готовым на все ради уничтожения Дериева, главного исчадия зла, по мнению последователей недожженного «мессии».
При воспоминании о неудачной казни глава коммуны вновь ощутил гнев. Надо же было так опростоволоситься, упустить реальный шанс избавиться от серьезной проблемы! Оплошал Василич, бригадиры, дураки-охранники, прозевавшие дерзкую атаку. Да и он сам, если честно.
Эх, надо было повесить с полдюжины «виновников» — глядишь, стало бы куда легче на душе.
— Я хочу уничтожить посланника. — Лысый сглотнул, круглое лицо перекосилось, давая понять, что эта фраза далась ему нелегко.
— Почему? Ты разочаровался в нем?
— Нет, я все так же искренне верую в то, что Сын зари принес истину с небес. — Станислав опустил голову.
— Так что тогда? Не готовишь ли ты ловушки для меня? — спросил майор.
— Нет, нет, во имя Отца, Единственного и Несотворенного, — забормотал лысый, испуганно моргая. — Просто он, ну, стал противоречить собственному учению, искажать его поступками, делать то, что не подобает Сыну зари. Слабая человеческая плоть взяла верх, и я…
— Ты решил, что мертвый, но безупречный посланник лучше живого, но не идеального? — вкрадчиво осведомился Дериев. — А недостатки того, кто известен как Кирилл Вдовин, бывший журналист, колют твои глаза? Вот так-то?
— Да. — Слово прозвучало очень тихо, но в то же время твердо.
Майор задумчиво огладил подбородок, укололся о щетину и со злостью подумал, что за заботами последних дней вовсе забыл, что надо бриться. Истинный лидер должен всегда выглядеть хорошо.
Дни выдались уж слишком тяжелыми. Нападение за нападением, с разных сторон, но хорошо организованные и скоординированные так, что за ними чувствовалась единая рука. Потери меж бойцов, массовое дезертирство среди работников — несколько бригад вовсе перестали существовать, но и в тех, что сохранились, начались волнения и недовольство.
Пришлось остановить строительство зимних убежищ, собрать все силы в кулак и увеличить численность патрулей.
— Пригласите отца Павла и Семена Васильевича, — сказал он, обращаясь к стоявшему у двери ординарцу.
Велик соблазн использовать такого вот «перебежчика». Но, во-первых, нужно проверить, тот ли он, за кого себя выдает, а во-вторых, понять, каким образом его применить. И для того, и для другого пригодится изворотливый ум бывшего офицера ФСБ, ставшего начальником службы безопасности коммуны, а также хитрость и знания служителя церкви.
Не прошло и пяти минут, как порог кабинета переступил Василич, такой бодрый, словно его не подняли с кровати. Чуть позже явился зевающий батюшка. Оба привыкли к тому, что Дериев часто работает по ночам, и порой в темное время решаются самые важные вопросы.
— Присаживайтесь и слушайте, — велел им майор. Повернулся к Станиславу. — Рассказывай все с самого начала: кто ты такой, откуда явился и зачем…
Во второй раз лысый перебежчик говорил быстрее и охотнее, хотя то и дело вытирал потеющую лысину.
— Ничего себе, красиво, — сказал Василич, когда прозвучало финальное «вссыыы». — Только все это похоже на сказку, а ты — на двойного агента. Чем докажешь, что это не так?
— Я готов… — Станислав сглотнул. — Готов опознать проповедников, отправленных к вам в коммуну, чтобы разрушать ее изнутри. Готов рассказать все, что знаю.
— Но они же твои братья по вере, — вступил отец Павел. — А ты отдаешь их на гибель?
— Смерть ничего не значит, для того, кто достоин Света. Она лишь ступенька к престолу Отца, для тех, кто запутался в тенетах Демиурга — перерыв перед новым обретением плоти.
— Тогда рассказывай, — сказал Василич. — Сколько бойцов у твоего Сына зари, как они вооружены, где располагается основная база, как она охраняется, какие там у вас порядки… Понял?
Дериев поймал взгляд Станислава, полный отнюдь не благожелательности, и подумал: «Он нас ненавидит, искренне считает слугами зла, Сатаны, и в то же время хочет использовать для того, чтобы спасти собственную веру от ее впавшего в грех основателя. Такое вряд ли возможно подделать!»
Лысый перебежчик перечислял факты, а начальник службы безопасности записывал, приговаривая:
— Ну, таким тебя люблю я, таким тебя хвалю я… Ох, если не брешешь… Завтра проверим…
— И завтра же мы скрытно проведем тебя по всем бригадам, — сказал майор. — Посмотришь, кто явился в коммуну не для того, чтоб возродить цивилизацию, а чтобы вредить нам и нашему делу.
Станислав кивнул, но без особого воодушевления.
— Это всё? — Василич почесал седой ежик на голове.
— Да, видит Отец наш, ничего я не утаил, ничего не скрыл, — сказал перебежчик.
— Это мы скоро узнаем. — Дериев махнул конвойным. — Уведите его.
Когда дверь за Станиславом закрылась, он повернулся к помощникам и спросил:
— Ну так что? Не думаю, что это подстава.
— Я не ощутил обмана в его словах, — покачал головой отец Павел. — Сей заблудший агнец Божий несомненно пребывает в тенетах духовного обольщения, и оно руководит его поступками, а не выгода и не хитрость.
— И мы сможем его использовать. — Василич заулыбался, и улыбка получилась злобной, как у волка, что заметил мирно пасущегося теленка. — Заманим этого Сына зари в ловушку и уничтожим. Без него весь этот рехнувшийся сброд разбежится.
— Думаешь, наш пророк поверит лысому, когда тот вернется? — В голосе майора было сомнение.
— Смотря что мы ему скормим, и как именно скормим. — Василич посерьезнел. — Нужно пробовать, иначе намучаемся, вот увидишь.

* * *

Несколько дней пролетели как один.
Кирилл заново привыкал к семейной жизни, к тому, что он женат, что у него есть не временное укрытие, а настоящий дом, место, куда можно вернуться вечером, после того, как разберешься с делами.
А их для посланника всегда находилось предостаточно.
Серега планировал операции, командиры водили в бой отряды, но на любое важное решение требовалось согласие Кирилла, а бойцы ждали, что он воодушевит их. Каждый вечер приносили убитых и раненых. Вторых нужно было утешать, а над первыми — проводить ночные бдения.
Сам бывший журналист в них более не участвовал, но в окнах большого дома у самых стен Печерского монастыря теперь с заката до рассвета горели свечи, и сидящие на стульях люди молились вполголоса.
А на берегу, у Гребного канала, появилось свежее кладбище.
Простые деревянные кресты стояли рядами. Пролетающие мимо птицы любили садиться на них, и с каждым днем этих «насестов» становилось все больше и больше.
Кирилл проводил беседы, на которые собиралось до полусотни человек. Тех, кто допускался на них, начали отбирать. Занимались этим Серега, Федор и Арсен. Посланника они в это дело не вмешивали, считая, что не к лицу ему отягощать свою душу столь мелкими заботами.
Кирилл узнал о том, что не все могут прийти послушать, случайно.
Самоуправцам досталось и на орехи и на все остальное так, что проняло даже бывшего десантника.
— Это, как бы я грешен, — только и сказал он, когда Кирилл озвучил только что выдуманную епитимью.
Тимоха все так же фиксировал слова Сына зари, и кипа листков в его ведении достигла солидной толщины. Свою копию делал Стас, и один верующий из общины Арсена тратил часы отдыха на то, чтобы переписать изречения посланника, но не для себя, а для всех.
Вдруг с первоисточником что-нибудь случится?
Дина к большой радости Кирилла вела себя скромно и спокойно, ничуть не кичилась тем, что стала женой Сына зари, молилась и работала вместе с остальными, а к мужу относилась с благоговением. Остальные понемногу привыкали, что у посланника есть супруга, и осуждающих взглядов становилось меньше.
Сыграли еще две свадьбы по тому самому обряду, который он придумал для своих нужд.
Повреждения, заработанные Кириллом в плену, потихоньку заживали, он все реже вспоминал о них. Дожди шли почти каждый день, ночи становились все холоднее и холоднее, намекая, что лето осталось в прошлом.
На третий день после большой проповеди на автостанции сгинул Стас: отряд, с которым он пошел на задание, угодил в засаду, потерял нескольких человек убитыми, вынужден был торопливо отступать, и никто не мог точно сказать, что произошло с лысым толстяком — погиб, или угодил в плен.
Он не был особенно любим людьми, но яркой, фанатичной верой выделялся среди остальных. Кроме того, принадлежал к числу тех, кто первым признал Сына зари и его миссию.
Вернулся Стас через два дня — на него наткнулся один из патрулей на пересечении улицы Бринского и Казанского шоссе, примерно там же, где Кирилл месяц назад едва не стал жертвой каннибалов. Командир патруля, увидев знакомое лицо и услышав свидетельство, дал единоверцу сопровождающего и отправил в сторону «штаб-квартиры».
Там Стаса, заявившего, что он сбежал из плена и должен поговорить с самим посланником, отвели к Кириллу.
— Ты вернулся, — сказал тот, стараясь, чтобы голос не выдал волнения.
Этот разговор бывший журналист «вспоминал» дважды. И если в первый раз, когда еще не был знаком с лысым толстяком, он не понял, что именно увидел, то во второй сумел разобраться, что именно произойдет в данной точке будущего и к чему приведет.
— Во имя Отца, Единственного и Несотворенного, всссыыы! — Стас истово закивал. — Поклонения достоин Сын зари! Я же взял грех лжи на душу, сказав, что бежал из плена! Неправда это!
— А в чем же правда? — спросил Кирилл, думая о том, что он сам, один из величайших обманщиков, какого только можно представить, и не имеет права осуждать других за вранье.
— Меня отпустили.
— Кто?
Реплики звучали для Кирилла дважды: сначала внутри головы, всплывая из памяти, и только затем проникали в уши. Они оба играли давно написанные роли, говорили то, что должны, и если один не мог от этого уклониться, то второй не хотел, его вполне устраивал сценарий.
Но мерзкий привкус, ощущение, что Кирилл мошенничает, оставалось.
— Начальник службы безопасности коммуны, ввссссыыы. — В голосе Стаса прозвучала ненависть. — Его там называют Василичем, широколицый такой, седоватый, волосы короткие…
— И зачем он это сделал?
— Ему не нравится то, что творит Дериев. Он предлагает Сыну зари союз.
— Интересно… А ты, случаем, не лжешь? — Кирилл изобразил на лице сомнение.
Еще бы — в такое сразу поверит только глупец.
— Готов поклясться чем угодно, самим Несотворенным Отцом, и Сыном Его! — фанатично воскликнул Стас.
Кирилл подумал, что имеет дело с редчайшим видом предателя — с тем, кто готов отдать своего духовного наставника в руки врагов не из-за личной выгоды или славы, а ради собственных убеждений, ради того, чтобы истинная вера восторжествовала, стала еще сильнее.
Вряд ли лысый врет. Скорее всего, Василич и вправду его отпустил, сказав все, что нужно на тот случай, если проклятый Сын зари и вправду обладает умением отличать правду ото лжи. В то, что их главный враг в самом деле способен заглядывать в будущее, ни майор, ни его подручные поверить были не в состоянии.
— Не стоит, — сказал Кирилл. — Но информация твоя слишком важна, чтобы я выслушивал ее в одиночку. Кроме того, она касается дел мирских, а для них у меня есть надежные помощники.
Через пятнадцать минут они уже были в штаб-квартире, и Серега с Арсеном внимательно слушали Стаса.
— Василич замыслил бунт против майора и все такое? — Бывший десантник хмыкнул. — Не верю я в это. Он слишком осторожен и сам на первый план вылезать не любит, так что на брехню похоже.
— Ловушка? — спросил Арсен. — Предательство?
— Моя верность посланнику известна всем, всссыыы! — прохрипел Стас.
— Да тебя, толстый, никто не подозревает. — Серега лениво махнул рукой. — Исполнителя, пешку, никто в свои планы посвящать не будет.
— Это может быть шансом быстро разобраться с Дериевым и его кодлой, — сказал Арсен. — Внутренняя рознь разрушит коммуну куда быстрее, чем наши усилия. И потерь будет меньше.
Они оба посмотрели на Кирилла. Что бы кто ни говорил, решать ему.
— Василич властолюбив, и часть бойцов коммуны, в случае чего, наверняка пойдет за ним, а не за Дериевым, — сказал Кирилл, изображая задумчивость. — Он предлагает переговоры в развалинах «Этажей» на Белинке трое на трое, чтобы договориться обо всем. Можно рискнуть. А при личной встрече я точно выясню, лжет он или говорит искренне. Сегодня ночью мы тебя отпустим, и ты спокойно доберешься до места рандеву. К утру вернешься.
В глазах Стаса сверкнуло торжество. Он попытался его скрыть, опустив голову.
Серега и Арсен ничего не заметили, но Кирилл ждал от предателя именно этой реакции и поэтому уловил ее.
— Когда он хочет? Завтра на закате? — продолжил он. — Хорошо, я согласен.
— Всё к вящему торжеству дела света, вссссыыы, — проговорил Стас, и в голосе его прозвучала настоящая мука. Предавать нелегко, даже если ты полностью убежден в том, что делаешь благое дело.
Кирилл улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка не превратилась в оскал.
В будущем, которое он выбрал, на самом деле был риск: существовала вероятность, что он потерпит поражение и угодит в руки майора. В таком случае Сына зари ждет расстрел, когда-то давно пережитый в «воспоминаниях».
Получивший инструкции Арсен увел Стаса.
— Не нравится мне всё. И тип этот тоже, — заявил Серега, почесывая подбородок.
— Он предатель, — сказал Кирилл.
— Что? — Глаза бывшего десантника округлились, он стал напоминать очень большого ребенка, увидевшего хитрый фокус.
— Он собирается отдать меня в руки Дериева.
— Так нужно немедленно его шлепнуть! — Серега сжал огромные кулаки.
— Ни в коем случае, — покачал головой Кирилл. — Майор приказал разведать «Этажи» довольно давно. Сегодня ночью они спрячут в одном из складов продуктового магазина группу захвата, причем сделают это так, что мы завтра обнаружить засаду не сможем.
— Почему? — Серега нахмурился.
— Потому что так надо, — терпеливо проговорил Кирилл. — В ней будет сам Дериев. Он не удержится и явится насладиться триумфом, посмотреть, как меня будут брать в плен и расстреливать. Мы выманим его из укрытия и сделаем так, чтобы его поражение и смерть стали наглядным уроком. Понимаешь?
— Ну как бы да… А что для этого нужно сделать?
В том, что касалось общих замыслов, Серега чувствовал себя не особо уверенно и всегда торопился перейти к конкретике.
— Организовать нашу собственную засаду там, где ее не заметят люди майора, и сделать это не позднее, чем сегодня вечером, пока они еще не знают, согласимся мы на встречу или нет.
— Я сам пойду, — сказал Серега. По физиономии его было видно, как соскучился бывший десантник по настоящему делу. — И, если не возражаешь, возьму кого-нибудь из твоих федайкинов, они все парни умелые и опытные.
В результате, к вечеру Кирилл остался под присмотром одного Степана, а «начальник штаба» исчез в неизвестном почти для всех направлении. Его место занял невозмутимый Арсен и принялся командовать с таким видом, словно дела всегда так и обстояли, и ничего странного не происходит.
Вечерняя беседа прошла как обычно. Стас опять жадно слушал посланника, сидя в первых рядах.
Ночью Кирилл вновь увидел кошмар: с жутким грохотом раскалывающуюся на куски, падающую с неба луну. Он проснулся в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем и обнаружил, что Дина тоже не спит — сидит рядом и глядит на мужа расширенными от страха глазами.
— Что с тобой? — спросила она. — Ты кричал и не хотел просыпаться. Я молилась… Это Демиург и архонты, они вредят тебе?
Кирилл хотел сказать «а я откуда знаю?», но вовремя прикусил язык. Сын зари не может пребывать в неведении относительно того, что с ним происходит.
— Да, — сказал он, — это духовная брань, и она тяжка.
Дина подвинулась ближе, положила голову мужа себе на колени и начала гладить его по лбу, по вискам, медленно и ласково, так что сердце его перестало бешено колотиться, а остатки страха рассеялись в сумраке их спальни.
— Так лучше, лучше? — прошептала она.
— Да.
— А мне вот с каждым днем хуже и хуже. — В голосе Дины прозвучала досада. — Многие видят тебя чаще, чем я, и слышат от тебя больше слов. Уходишь утром, возвращаешься вечером, и тебе уже не до меня… Жена я тебе, или только служанка? Или вообще никто?
Извечная женская жалоба, но в данном случае — обоснованная.
— Помни, кто я такой. — Кирилл вздохнул. Кем бы ты ни был, что бы в этом мире не менялось, кое-что останется тем же самым до тех пор, пока сами люди кардинально не изменятся. — Ты полагала, что вышла замуж за человека? Тогда ты жестоко ошибалась.
— А кто же ты? — спросила она с недоверием и страхом.
— Я — сеть в океане времени, что можно забросить и в будущее, и в былое. Я — разделяющая их, движущаяся преграда, которой не избегнет ни одна вероятность.
Кирилл не помнил, в какой именно книге вычитал это изречение, в памяти сохранилось только, что речь там шла о пророке, ставшем правителем галактической империи, и о наркотике, дарующем прозрение.
Дина в очередной раз погладила его по лбу, и словно ярко светящиеся шары из глубины к границе осознания начали подниматься «воспоминания». Он услышал голоса, бормочущие, кричащие и рыдающие, смех и плач, увидел лица, одновременно знакомые и незнакомые, уловил запахи гари и крови…
Всюду в будущем была война, безжалостное убийство человека человеком. И не во власти Кирилла было найти путь, ведущий в обход, в мирную гавань.
Он задрожал, пытаясь остановить этот поток образов, на миг ощутил, что его разрывает на части, и отдельные фрагменты плывут в разных направлениях, но каждый сохраняет способность мыслить и чувствовать. Он стал мелко нарезанным мясом в громадном котле, где варился суп из событий и разговоров, мелких эпизодов и моментов выбора.
Будущее и прошлое кипели рядом, а настоящего не существовало вовсе.
Кирилл даже испугался, что сходит с ума, но вскоре все стало как обычно.
— Эх, Дина, Дина, — прошептал он, — я был бы счастлив оставаться с тобой все время, не ходить на беседы, не думать о том, что делать с пленниками, не утешать заблудших и не ломать голову над тем, как нанести урон врагу. Но у меня есть цель, и я должен во что бы то ни стало ее добиться!
Отодвигая ложные воспоминания в сторону, поднялось настоящее, реально пережитое не так давно — Машенька в новом синем платье, он ведет ее за руку, и светит майское солнце, и им так хорошо вдвоем, разве что не хватает мамы, но тут уж ничего не поделаешь.
Кто мог знать, что через несколько месяцев все это исчезнет, сгинет без следа?
Разве что какой-нибудь проклятый небесами пророк.
— Я знаю, — сказала она. — Ты — Сын зари. Ты больше, чем любой из обычных мужчин, и в то же время меньше.
— Но когда я до нее доберусь, — продолжил Кирилл, — то мы обязательно будем с тобой, и все это закончится. Истина сможет обходиться без меня, а я без нее. Все будет по-другому.
«Она должна понравиться Машеньке, обязательно», — подумал он.
Мелькнула мысль, что кое-кто из последователей Сына зари может не очень хорошо воспринять тот факт, что у него есть трехлетняя дочь, но затем мысли исчезли вовсе, поскольку Дина наклонилась, чтобы поцеловать мужа. Исчезло беспокойство, сгинул страх, порожденный видением падающей луны, отступили назойливые «воспоминания».
Остались только они вдвоем, а это значит, что целый мир…
Утром Кирилл поднялся с большим трудом и еле-еле успел на традиционный военный совет. Голова с ночи осталась тяжелой. Не увидев на привычном месте Сереги, он в первый момент даже удивился, не сразу вспомнил, что тот сейчас далеко, на улице Белинского, там, где некогда было кладбище, а в конце девяностых построили торговый центр «Этажи».
— Доброе утро, — сказал Арсен. — Начнем, во имя Отца, Единственного и Несотворенного.
Бывший глава «прибрежной» общины так и не уверовал в посланника и его учение. Внешне он никак этого не показывал, участвовал в молитвах и обрядах, но Кирилл знал, что все это — маскировка, своеобразная мимикрия, позволяющая избегать лишних проблем.
И как только Сын зари из союзника превратится в соперника, все изменится…
— Начнем, — кивнул Кирилл, усаживаясь на стул.
Обсудили операции на сегодня, носящие отвлекающий, беспокоящий характер, чтобы Дериев ничего не заподозрил. Затем перешли к системе патрулей и опорных пунктов, которую с сегодняшнего дня нужно было менять, потому что информация попала к майору.
Арсен озвучил необходимые приказы, и командиры отрядов начали расходиться.
— Теперь можно говорить спокойно, — сказал он, когда они с Кириллом остались вдвоем в комнате. — Ночью мы проводили Стаса почти до улицы Сусловой, дальше он пошел сам. На рассвете встретили его. Он сказал, что всё в силе, переговоры состоятся в «Этажах» на закате.
— Хорошо, — бывший журналист кивнул, ощутил, как от волнения зачесались ладони: Дериев имел возможность отказаться, выскользнуть из приготовленной для него ловушки, но он шагнул в нее смело, чувствуя себя не жертвой, а охотником. И это значит, что ближайшее будущее обрело четкую определенность, в один миг истинно призрачными стало множество вероятностей.
Сохранилось лишь несколько, и одной из них предстояло сделаться реальностью в ближайшие сутки.
— Как следует обыщите развалины, — приказал Кирилл, перед глазами которого стоял темный, заваленный обломками склад, где укрывался сейчас отряд с Дериевым во главе. — Оставьте наблюдателей рядом с «Этажами», хотя бы на крыше дома через Белинку, чтобы враг не затеял какую-нибудь добавочную подлость. К вечеру должна быть готова группа прикрытия.
— Где поместим ее? — спросил Арсен.
Он обращался с посланником без подобострастия, свойственного тем, кто искренне верил в Сына зари, но с подчеркнутым, спокойным уважением. Кириллу это нравилось.
— В остроге, — предложил он, подумав. — И рядом, и укрыться легко.
Старый острог, где во времена империи держали политзаключенных, а после развала СССР находился выставочный зал, располагался в самом центре города. За те десятилетия, которые за ним не присматривали, острог почти не пострадал — не рухнули стены, уцелели башни.
— Хорошо, место удобное, — признал Арсен. — Ну что же, за дело?
День прошел в обыкновенной суете.
Кирилл разговаривал с людьми — напутствовал умирающих и просвещал тех, кто колебался, принимать новую веру или нет. Он обедал вместе с последователями, ходил смотреть, как продвигаются работы по рытью колодца в окрестностях Печерского монастыря, посещал кладбище.
Он улыбался и изображал скорбь, но глаза его были отсутствующими, а душу смущала тревога. Вечер надвигался, как темная, грозовая туча, и крылось в ее недрах что-то недоступное его дару, не попавшее в его «воспоминания», но опасное, как кол на дне замаскированной ямы.
Видения будущего накатывали в самые неподходящие моменты, приходили образы, настолько яркие, что затмевали реальность, но при этом не очень понятные: болото и торчащие из него дома, бредущая через метель мрачная процессия, парусное судно на волжской глади…
Кирилл вздрагивал, по спине его пробегал холодок.
Увидит ли он это в реальности, или все это останется для него ложными воспоминаниями, «подарком» желтого света, неведомо откуда пролившегося на землю по дороге на Кстово?
Вернувшись с кладбища, Кирилл едва успел перекусить, как в дверь постучали. На пороге обнаружился Арсен.
— Пора выходить, если мы хотим успеть к сроку, — проговорил он.
— Да. — Кирилл поднялся.
— Ты куда? — встрепенулась Дина. — Что происходит?
— Ничего более странного или опасного, чем обычно. — Кирилл обнял жену, но та отстранилась, уловила, похоже, что любимый мужчина кривит душой, чтобы она не волновалась.
— Можно мне с тобой?
— Нет, это исключено. — Кирилл увидел, как заблестели ее глаза, как сжались кулачки, услышал, как она учащенно задышала. — Так, стоп! Только не надо никаких слез!
— Это опасно? — спросила Дина. — Я же беспокоюсь! Представляешь?
— Да, но я должен идти. — Он решительно повернулся к входной двери.
И, уже закрывая ее, услышал, как оставшаяся в одиночестве женщина всхлипнула — единственный раз, горько и отрывисто.
— Надо бы тебя как-то вооружить, — сказал Арсен, когда они оказались на улице.
Кирилл помотал головой. Желания таскать при себе автомат или пистолет у него не было. Кроме того, он совершенно не представлял, как с этими штуковинами обращаться.
— Но там будет опасно, — продолжал упорствовать бывший глава «прибрежной» общины.
— Я знаю, я уже был там, где для вас будет опасно. — Кирилл посмотрел собеседнику прямо в глаза, и тот не выдержал, отвел взгляд. — Мое оружие — это не «Калаш» и не пистолет Макарова. Даже ракетная установка не поможет в той схватке, что нам предстоит.
— Командир, если можно, то я… — подал голос Степан.
— Нельзя! — оборвал его Кирилл.
Да, поначалу их в самые опасные моменты будет всего трое, причем он сам без оружия. А Стас, на самом деле, враг. Одинокому федайкину придется непросто, но на то он и профессионал, для того и выбран, чтобы решать подобные задачи.
Последняя реплика посланника прозвучала достаточно твердо, и возражений больше не было.
— Руины торгового центра мы осмотрели, там все чисто, — сообщил Арсен. — Наблюдатель с ракетницей находится на крыше дома сто шесть по улице Белинского, он получил соответствующие инструкции. Если что, даст сигнал, и мы из острога за три минуты доберемся до «Этажей».
Кирилл кивнул.
— Я провожу вас до перекрестка с Полтавской, дальше пойдете сами, — закончил бывший глава «прибрежной» общины.
Стас ждал их во дворе штаб-квартиры, изможденный и уставший, даже вроде бы похудевший, с лихорадочно блестевшими глазами и автоматом Калашникова на плече. Точно таким же, с укороченным прикладом, был вооружен и Степан, но у него на поясе висела еще и пистолетная кобура.
— Слава Сыну зари, вссссыыы! — воскликнул предатель и поклонился.
«Не хватает только поцелуя, — подумал Кирилл, — и креста».
От этой мысли его обдало холодком. Неудавшаяся казнь осталась позади, но впереди, в недоступных его взору каньонах будущего, может прятаться все что угодно, в том числе и новая Голгофа.
Никто не докажет, что он увидел все варианты.
А гибель пророков бывает кровавой и страшной.
— Сейчас не время для славословий, — сказал Кирилл, стараясь не морщиться. — Пошли.
Они поднялись к автостанции и мимо того места, где неделю назад билась в экстазе толпа, двинулись в сторону Сенной площади. Вскоре открылась картина грандиозной аварии, случившейся здесь в тот момент, когда десятки водителей одновременно заснули за рулем.
Обгорелые, искореженные автомобили наползали друг на друга, из трещин в крышах и капотах торчали ветки. Останки, если они были, прятались среди ржавого металла и пожухлой травы, но картина все равно получалась неприятной.
— Тут, наверное, никто не выжил, никто не проснулся, — сказал Арсен, когда они проходили мимо лежавшего на крыше внедорожника, такого измятого, словно его лупили гигантским молотом.
Рядом валялся гнусно скалившийся череп.
Уходившая вниз от Сенной улица Белинского тоже была забита автомобилями, но выглядела более мирно благодаря разросшимся березкам. Молодые деревца поднимались на полтора-два метра и стояли тесно-тесно, так что проход оставался только на обочине.
Они миновали торговый центр «Шоколад», на стене которого висели выцветшие рекламные плакаты. Затем пришлось обогнуть расколовшую асфальт широкую трещину.
— Дальше вы пойдете без меня, — сказал Арсен, останавливаясь. — Удачи.
— И тебе тоже.
Кирилл смотрел, как удаляется бывший глава «прибрежной» общины, как мелькает в зарослях и скрывается за углом долговязая фигура, и сердце его сжимал неожиданно накативший страх.
Пришлось вспомнить литанию, вычитанную в старой книжке со «слепой» обложкой.
— Страх убивает разум, страх — это малая смерть, несущая забвение, — зашептал он. — Я смотрю в лицо моему страху, и дам ему пройти сквозь меня. И когда он пройдет сквозь меня, я обернусь и посмотрю на тропу страха. Там, где прошел страх, не осталось ничего, там, где прошел страх, останусь только я.
— Позволю напомнить, что мы опаздываем, всссы, — проговорил Стас, нервно поглядывая на посланника и поеживаясь так, словно по спине у него ползали муравьи.
Солнце пряталось за домами, свет его был багровым. Над Нижним полыхало напоминавшее пожар зарево.
— Сын зари всегда приходит вовремя, — сказал Кирилл.
До «Этажей» оставалось идти пять минут. И никто не ждал их в развалинах, никакие трое переговорщиков во главе с Василичем не переминались там с ноги на ногу. Только дышали нетерпеливо во тьме вояки майора с ним самим во главе, и дожидался своего часа Серега.
— Да, как будет угодно. — Предатель покорно склонил голову.
Если «Шоколад» время пощадило, и он хотя бы снаружи выглядел неплохо, то «Этажи» напоминали скелет здания — громадные прозрачные стены большей частью разрушились, тротуар был усеян стеклом, виднелся остановившийся эскалатор, замершая навеки кабина лифта.
«Кому-то ведь довелось проснуться здесь, — подумал Кирилл. — Куда они делись?»
Кто-то погиб в первые же дни от зубов хищников, рук сородичей или от голода, другие ушли искать родных, третьи оказались в коммуне Дериева или в других человеческих «стаях».
— Никого нет пока, — сказал он. — Идем внутрь, подождем у эскалатора.
Под ногами захрустели обломки стекла, Кирилл прошел через полуоткрытую дверь. Сбоку оказался закуток, где раньше торговали открытками, а носа коснулась туалетная вонь. Кто-то не так давно тут нагадил.
Степан чуть заметно поморщился, Стас сглотнул, лицо его исказилось, а губы задвигались. Судя по всему, предатель начал молиться, пытаясь хоть как-то успокоиться, снять груз с души.
— Ну и где другие трое? — спросил Кирилл, когда они добрались до эскалатора.
Его тянуло поднять голову, посмотреть вверх, туда, где на крыше здания прятался Серега со своими бойцами, или бросить взгляд через улицу, туда, где находился поставленный Арсеном наблюдатель. Да, он примерно знал, что сейчас произойдет, и был готов к этому, но маленькое человеческое «я», набитое страхами и сомнениями, все же жаждало поддержки.
— Я… не знаю, всссыыы. — Стас оглянулся. — Они должны быть.
Багровое зарево заката полыхало вовсю, плыли сквозь него серые плоские облака.
— Тихо! — Степан повернул голову, а через мгновение и Кирилл уловил шорох, донесшийся со стороны второго входа, что располагался с другой стороны здания и вел, помимо прочего, в продуктовый магазин.
Шум повторился, что-то клацнуло, и из-за шахты лифта появился человек в камуфляже, с автоматом в руках. За ним показался второй, третий, и шаги донеслись от той двери, через которую они вошли.
— Засада! — рявкнул Степан. — Уходим!
Автомат в его руках ожил, грохот очереди раскатился по полуразрушенному зданию. Бойцы в камуфляже попадали, но все, насколько понял Кирилл, по своей воле, никто из них не был задет.
Путь для отступления был один. Они побежали вверх по эскалатору.
— Погоди удирать, трусливый Сын зари! — донесся снизу довольный голос Дериева. — Все равно не уйдешь! Сдавайся, и мы убьем тебя быстро. Просто пристрелим, как собаку!
Бежавший первым Стас споткнулся и едва не упал, словно у него подкосились ноги.
— Поверить тебе, майор? — отозвался Кирилл. — Уж лучше я поверю гадюке!
Степан на ходу дал еще одну очередь и на этот раз, судя по крику, кого-то зацепил. Дериев выругался. Началась ответная стрельба — пули засвистели вокруг, кромсая перила эскалатора, впиваясь в потолок, рикошетя от металлических балок.
Бывший журналист невольно присел, и отступавший последним федайкин толкнул его в спину, непочтительно, но действенно. Они влетели на второй этаж. Кирилл повалился на пол, тяжело дыша и пытаясь понять, ранили его или нет, и если ранили, то куда.
— Ты чего завис, твою мать? — рявкнул Степан на Стаса.
— Я… испугался, всссыыы…
— Давай в два ствола, чтобы они наверх не полезли! Шевелись, жирный!
Предатель обиженно всхрапнул, но все же поднял «Калаш».
Кирилл знал, что враг быстро отыщет другие пути на второй этаж, и что перекрыть все они не смогут. А еще он очень надеялся, что наблюдатель Арсена не поднимет тревогу раньше времени, и спрятанный в остроге отряд не ринется выручать посланника.
В этом случае Дериев отступит, и все окажется зря.
— Так, уходим дальше, сейчас они по лестницам полезут. — Степан мгновенно сориентировался в обстановке, и они двинулись вверх, прыгая через две ступеньки.
Когда Стас обернулся, Кирилл увидел облегчение на его лице.
Предатель наверняка стрелял наугад, но все равно имел шанс зацепить кого-нибудь и понимал, что «союзники» его за это вовсе не наградят, а могут и шлепнуть, если попадет под горячую руку. Как и всякий фанатик, он смерти наверняка не боялся, но и торопить ее, похоже, не собирался.
Внизу загрохотали шаги. Кто-то выскочил с боковой лестницы и покатился, сбитый очередью федайкина. Степан торопливо перезарядил автомат, опустевшая обойма брякнулась о ступеньки.
— Остановка! — скомандовал он. — Жирный, следи за эскалатором!
На третьем этаже они продержались несколько минут. Когда прибежали на четвертый, Кирилл совсем ошалел от грохота и свиста пуль. На глаза ему попалась вывеска часового салона, а задрав голову, он через пролом в крыше увидел темное вечернее небо.
Пол здесь был весь в провалах и дырах, местами от покрытия остались только несущие балки, проржавевшие, погнувшиеся.
— Давай вперед, не стоять! — Федайкин схватил посланника за руку и потащил за собой.
Застекленные стеллажи с часами были никудышным укрытием, но иного рядом не было.
Кирилл споткнулся, едва не въехал носом в витрину, а через мгновение очутился за прилавком. Рядом присел на корточки Степан, в углу, под полкой с остановившимися много лет назад будильниками сжался в комок Стас.
— Да, отсюда некуда бежать, — спокойно произнес федайкин.
Часовой салон занимал угол верхнего этажа торгового центра, с двух сторон его ограничивали стеллажи, еще с двух — прозрачные стены, в этом месте уцелевшие, без малейшей трещинки. Внизу как на ладони виднелась заросшая улица Белинского, дальше торчали высотки «Чешского квартала», выстроенные в районе Сенной.
— А тут что? Сами себя загнали в ловушку? — Донесшийся от эскалатора голос майора наполняло торжество. — Предлагаю сдаться, и тогда, повторяю, мы убьем тебя быстро, ложный пророк. А остальных отпустим.
Возможно, что он и не врал, самозваный спаситель цивилизации и мелкий тиран районного масштаба, вот только он кое-чего не знал. И Кирилл ни в коем случае не собирался сдаваться.
— Готовишься торжествовать победу? — поинтересовался Кирилл достаточно громко, чтобы все услышали. — Но что пользы человеку приобрести весь мир, а себя самого погубить, или повредить себе? Скорее небо рухнет на землю, чем я попаду к тебе в руки!
Дериев издал сдавленный хрип, и на стеллажи обрушился настоящий град пуль. Зазвенело стекло, залязгали детали часов, уцелевших под напором времени, чтобы погибнуть во время обстрела. Сверху на сжавшегося Кирилла посыпалось что-то колючее и холодное.
Степан распластался по полу, лицо его оставалось спокойным. А вот белый как простыня Стас трясся от страха.
— Вперед! — приказал майор.
Где же Серега, почему он не вмешивается? Или, как тогда, во время казни на Советской, ждет последнего момента?
Федайкин приподнялся над прилавком, дал очередь, но тут же был вынужден спрятаться обратно.
— Твою мать… — прошипел он, хватаясь за предплечье. По рукаву бежала кровь.
Послышался топот. Грохот и лязг донеслись сверху — кто-то забегал по уцелевшим фрагментам крыши.
— Слава богу, — прошептал Кирилл.
Раздались выстрелы, завопили, громыхнуло так, словно разорвалась граната. Бывший журналист попытался привстать, чтобы увидеть, что там происходит, но сделать этого не смог. Сильные руки Степана нажали ему на плечи, а спокойный голос прошептал в ухо:
— Пока нужно сидеть смирно. Там опасно.
Стрельбу прорезал удаляющийся, слабеющий крик. Донесся голос Сереги, выкрикивавшего приказы. Стас вытаращил глаза, покраснел и стал нервно тискать автомат.
Краем глаза Кирилл увидел, как снаружи, за стеклом, что-то мелькнуло, но, посмотрев в ту сторону, обнаружил только веревку, извивавшуюся так, словно на ней болтался некто очень подвижный.
— Наши вниз пошли, путь к отступлению перекрывают, — гордо сказал федайкин.
Похоже, Серега предусмотрел всё.
Стрельба стала громче, и пули, похоже, летели во все стороны одновременно. Рядом, за самым стеллажом, кто-то отчаянно, надрывно застонал, тяжелое ударилось в стену.
— Всё, теперь можно подниматься, — сказал Кирилл, и в голосе его прозвучало столько уверенности, что Степан не посмел возражать, хотя по физиономии было видно, что он не совсем согласен.
Но Кирилл видел этот момент в «воспоминаниях» и понимал, что им ничего не угрожает.
Пятачок вокруг эскалатора покрывали брызги крови, всюду валялись гильзы и лежали тела. Несколько вояк майора прятались между перилами и наружной стеной, вид у них был ошеломленно-жалкий. Двое бинтовали третьему простреленную ногу, а тот стонал.
Бойцы Сереги оставались сверху, укрывались на уцелевших фрагментах крыши, никто из них не торчал на виду. Дериев находился в мертвой зоне рядом с магазином модной одежды, там стрелять по нему не могли, но и он не имел возможности сдвинуться: с одной стороны большой провал, с другой — простреливаемый участок перед ближней лестницей, позади — стена.
— Ну что, майор, помнишь, что я тебе говорил? — громко спросил Кирилл. — Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь.
Вояки из коммуны дружно повернулись в сторону Сына зари, и один даже начал привставать, поднимая оружие. Но над его головой свистнула пуля, с визгом отрикошетила, и смельчак торопливо сел обратно.
Дериев посмотрел на Кирилла безо всякого выражения, спокойно, точно он оставался хозяином положения.
— Помню, и что? — спросил он.
— А то, что всякое растение, что посадил на земле Отец, который на небесах, будет вырвано, и те, кто разделен, будут соединены и исполнены совершенством, но те же, что соединены, разделятся навеки… — Тут Кирилл немного исказил «Евангелие от Филиппа», но вряд ли кто из слышавших его это заметил: шныряли туда-сюда глаза майора, отчаянно искавшего выход, зачарованно внимали его вояки, почтительно молчали бойцы Сереги. — Поэтому силой Света, данной мне, я благословляю тебя! Иди же с миром!
Кирилл поднял руку, обратив ладонь в сторону главы коммуны.
Дериев невольно отступил, зацепился ногой за неровно торчавшую панель пола. Сделал еще шаг назад. Один из майорских вояк вскрикнул, а раненый перестал стонать.
Глава коммуны оказался на самом краю провала, над пропастью в добрый десяток метров.
— Что это? — спросил Дериев. Его нога поехала вперед, и майор свалился назад, в пролом.
Выглядело все так, словно его засосал невидимый водоворот.
Падал глава коммуны молча, не издал ни единого звука. Раздался тяжелый удар, сопровождавшийся мерзким хрустом. Кирилл невольно прикрыл глаза — вся сцена до малейших деталей совпадала с «воспоминаниями», он знал, что майор напоролся спиной на кусок ржавой арматуры длиной в метр, тот пробил тело и окровавленным штырем торчит из груди.
Все было кончено.
— Бросайте оружие! — рявкнул сверху Серега. — Даже если прорветесь к эскалатору, то внизу вас встретят, и не цветами! Быстрее думайте, индюки недоделанные!
— Они уже подумали, — сказал Кирилл, выходя из-за прилавка.
Он видел ошеломленные лица, вытаращенные глаза и понимал, что эти люди не осмелятся поднять руку на него, на Сына зари, не сгоревшего в костре и одним благословением заставившего прыгнуть в пропасть майора Дериева.
Краем глаза он увидел того, кто недавно стонал — молодой мужик в камуфляже лежал, прижав окровавленные руки к животу, и больше не издавал никаких звуков, даже не дышал.
— Бросай оружие! — повторил Серега и мягко, точно огромный кот, спрыгнул через пролом в крыше.
Бывший десантник не особенно доверял тем, кто недавно стрелял в него, пусть они потерпели поражение, морально сломаны и готовы ползать на карачках. Зато он верил своему «Калашу».
Степан вышел из-за прилавка, а через мгновение рядом с Кириллом оказались все трое федайкинов.
— Матвеев, мы сдаемся, не стреляйте! — сказал мощный, широкоплечий брюнет с выдающимся, похожим на клюв носом, и начал медленно подниматься, отставив руку с автоматом.
Его примеру последовали другие. Раненый, что не мог встать, отбросил оружие в сторону.
— Вот так-то лучше, — проворчал Серега. — Взять их, только аккуратно.
Через пять минут все выжившие бойцы оказались связаны, обысканы и выстроены в ряд.
— Да, осталось еще кое-что, — сказал Кирилл, поворачиваясь. — Иди сюда.
Реплика относилась к Стасу, который так и сидел, забившись в угол и тиская автомат.
— Я, всссы? — спросил он, стремительно краснея и белея вновь.
— Да, ты. Ты привел меня сюда, чтобы погубить, и у тебя еще есть шанс преуспеть.
Предатель вздрогнул, засучил ногами, словно пытаясь уползти в глубь стенки. Серега нахмурился, на лицах его бойцов появился гнев — они до сего момента не знали, какую роль сыграл Стас во всем этом спектакле.
— Ну же, — подбодрил Кирилл. — Давай, стреляй! Сможешь ли ты убить меня своими руками, а не чужими?
Он заметил, как пошевелился Степан, как сдвинулся с места Аркаша, и понял, что оба готовы, в случае чего, броситься вперед, прикрыть Сына зари собственным телом, как и положено федайкинам. Только бы они не поторопились, не влезли зря, позволили событиям течь своим чередом!
Кирилл видел этот момент, но не исключал, что есть варианты, ускользнувшие от его взора.
— Я, всссыы… — Стас, похоже, на миг задумался, не уйти ли в глухую несознанку. — Ты знал?
— Конечно. — И Кирилл повторил слова, однажды произнесенные им для Дины: — Я — сеть в океане времени, что можно забросить и в будущее, и в былое, я — разделяющая их, движущаяся преграда, которой не избегнет ни одна вероятность, и поэтому для меня то, что будет, равно тому, что уже произошло.
— Я… нет… — предатель сглотнул и неожиданно заплакал, сотрясаясь всем телом, как огромный ребенок.
Серега сморщился, сплюнул на пол.
— Я хотел, чтобы лучше… Думал, что Сын зари должен быть другим, всссыы… — лепетал Стас. — Нельзя ему быть таким, как мы… Если погубить, всссы, то вера останется, станет даже крепче…
— Да, кое-кто из моих предшественников погиб жуткой смертью, — сказал Кирилл. — Иисус был распят на кресте, Мани уморили голодом, Сеида Али-Мохаммеда, объявившего себя Вратами Веры, расстреляли, но мне еще жить и жить, во имя Отца, Единственного и Несотворенного.
— Да, да! Во имя Отца, Единственного и Несотворенного, простите меня! — проговорил предатель. Голос его окреп, а руки задвигались, разворачивая автомат так, чтобы дуло смотрело в лицо.
— Эй, что ты делаешь? — осведомился Серега.
Стас дернул за спусковой крючок.
Автомат дрогнул, со звоном покатились гильзы, брызнула кровь предателя, и тело его мягко упало набок.
— Этому суждено было случиться, и радуйтесь, что оно случилось именно так! — Кирилл повысил голос. — Иные пути будущего, от которых он спас нас всех, были страшнее.
Все прошло так, как он и планировал: майор попал в ловушку и погиб, отряд его разгромлен, коммуна обезглавлена, а предатель покончил с собой. Но радости или даже просто облегчения бывший журналист не чувствовал.
Было лишь мерзкое ощущение, что он победил в драке благодаря подлости.
— Сын зари, и вправду, я уверовал… — Донеслось из-за спины.
Кирилл не глядя мог сказать, что кто-то из пленников повалился на колени, а другие стоят прямо только из гордости.
Эти люди ему еще пригодятся, кое-кто потом, другие сейчас.
— Стаса похоронить по обряду после ночного бдения. Он совершил то, на что мало кто сумел бы отважиться, и теперь нуждается в нашей помощи, — сказал Кирилл и сам поразился, как скрипуче и слабо звучит его голос — словно из тела вытянули все силы. — Остальных тоже — в одной могиле. Я сам проведу ночь над ними.
Кирилл мог заглянуть в будущее, попытаться узнать, что будут рассказывать об этом эпизоде через полвека, в кого превратят Стаса, сколько наврут о нем самом и Дериеве. Но он не хотел пользоваться этим «даром», не желал тащить на себе груз, который дает точное знание о грядущем.
А еще он мог представить, что за байки пойдут о схватке в «Этажах»: люди любят врать, но что самое забавное, они приукрашивают и присочиняют по одним и тем же шаблонам.
— А этих… — Кирилл повернулся к пленникам. — Всех, кроме раненых, отпустить. Немедленно.
— Как же… — попытался возразить Серега, но глянул на посланника и осекся.
Махнул рукой, и бойцы из его отряда принялись развязывать узлы, которые сами же затягивали не так давно. Носатый брюнет, морщась, растер занемевшие запястья и, поймав взгляд Кирилла, твердо сказал:
— Не знаю, тот ли ты, кем тебя считают, но я это запомню… Пошли.
— Я не хочу возвращаться! — воскликнул тот из майорских вояк, что упал на колени. — Хочу остаться!
— Пусть остается, — сказал Кирилл.
Брюнет повел соратников вниз по эскалатору, стихли их шаги.
— Спасибо за хорошо сделанную работу, — Кирилл посмотрел на Серегу. — Действуйте тут, а мы пойдем. Только не забудьте забрать и то тело, что лежит внизу.
— Майора, что ли? — бывший десантник и не пытался скрыть удивления.
— Его самого. Но зарыть его надо отдельно, чтобы никто не знал, где могила…
По приказу Дериева пытали и собирались казнить Сына зари, но Кирилл не испытывал ни злости, ни гнева, ни жажды мести. Бывший глава коммуны, пытавшийся «возродить цивилизацию», мертв и более не опасен.
— Это, как бы справимся. — Серега почесал в затылке. — Так, чего встали? За дело!
Выйдя на улицу, Кирилл увидел, что еще не совсем стемнело, вечер не успел превратиться в ночь, а это значит, что времени с того момента, как он вошел в «Этажи», прошло не так много.
А если мерить по внутренним ощущениям, то целая вечность.

Глава 3

Семен Васильевич Стрельцов, откликавшийся на «Василича», давно так не нервничал. Рядом меж тем не происходило ничего волнительного или хотя бы интересного. Начальник службы безопасности коммуны вместе с отрядом из полутора десятков бойцов укрывался в помещении магазина сантехники неподалеку от Оперного театра и просто ждал.
Над Нижним понемногу темнело, багровая вечерняя заря утягивалась за горизонт. Майор Дериев, решивший лично возглавить операцию по уничтожению наглого самозваного пророка, не давал о себе знать, а это означало, что он по-прежнему в «Этажах».
Точнее в том, что от них осталось.
Бойцы сидели на расставленных по торговому залу унитазах, кое-кто расположился на краю огромной ванны. Они изредка перебрасывались репликами, поглядывали на командира. А в голове Василича крутилась мысль, насколько полезными оказались бы сейчас работающие сотовые телефоны или пара исправных раций.
— Вот блин, — пробормотал он, наконец, машинально глянув на часы, украшавшие его запястье.
Древние, «Командирские», еще советской сборки, надежные, как топор, они ходили исправно, лишь не забывай заводить. Только проку от них было мало — точного времени в этом новом мире не знал никто, и определяли его как тысячи лет назад, больше наугад.
Когда донеслась приглушенная стрельба, Василич испытал даже некоторое облегчение. Ну все, «Сын зари», бывший журналюга, угодил в ловушку, скоро ему капец…
Но грохот выстрелов стал громче и затянулся слишком уж надолго. Начальник службы безопасности вновь забеспокоился.
Если «Сын зари» явился на место встречи с двумя соратниками, то убить их…
Или он почуял западню?..
Выругавшись, Василич отвернулся и обнаружил, что один из бойцов, сложив руки перед грудью, негромко шепчет что-то. Возникло желание гаркнуть на него, чтобы обращался к богу погромче, и было ясно, к кому он взывает — к одобренному в коммуне Христу или к тому непонятному божеству, которому учит поклоняться «Сын зари»?
Хотя тот вроде бы тоже поминал Иисуса в своих бредовых речах.
От накатившей злости Василич аж закряхтел. Эх, если бы тогда они не стали стрелять, позволили людоедам прикончить тощего русоволосого паренька, скольких бы проблем они избежали?
— Вот блин, — повторил он.
Кто же мог знать, что этот заурядный тип окажется таким опасным?
За сорок два года жизни, проведенной частью в командировках, частью в родном городе, Василич сталкивался с множеством людей, но никогда не видел никого похожего на Кирилла Вдовина. Имелась в том какая-то странность, чужеродность, непонятное отличие от других людей, вроде незримого хвоста…
— Идут! Наши! — вскрик дозорного оторвал начальника службы безопасности от размышлений.
— Ага, отлично, — сказал он, подходя к окну.
И тут же ощутил, как волосы на затылке шевелятся, а по спине бегут мурашки.
По Ванеева брело всего семь человек во главе с Мустафой Гасановым. Все без оружия. И майора Дериева, главы коммуны не было среди них. Конечно, имелась вероятность, что он зачем-то задержался в «Этажах»… Но куда, черт возьми, они дели автоматы?
— Всем оставаться здесь! — приказал Василич, а сам вышел наружу.
Он должен разобраться с тем, что происходит, и лишь затем обрисовать ситуацию бойцам.
— А, командир, — сказал носатый и плечистый Гасанов совершенно спокойно. — Проиграли мы.
— Где майор? — глухим от ярости голосом спросил Василич. — Что творится? Отвечай! Понял?
— Он погиб, упал с высоты в десяток метров и напоролся на железный штырь. Полагали, что сидим в засаде, но там была еще одна засада, на нас. Сын зари видел все наши замыслы, как на ладони…
— И он творил чудеса! — воскликнул еще один боец, совсем молодой, чьего имени Василич не помнил.
— Тихо, отставить болтовню, — велел он, чувствуя, как холодок ползет уже не только по спине, но и по сердцу. — Гасанов, рассказывай все по порядку. Этот Сын зари что, не пришел на встречу?
Василич слушал, затылком чувствуя любопытные взгляды оставшихся в магазине бойцов — им тоже было интересно знать, что происходит, и куда делся глава коммуны. Чем дальше он слушал, тем меньше волновался, на смену беспокойству приходило холодное спокойствие.
Кирилл Вдовин явился, как условлено, и заманил их в собственную засаду…
Майор погиб, пять человек — тоже, еще пятеро попали в плен…
Оказался ли тот толстяк двойным агентом или произошло нечто иное — несущественно.
— Вот таким тебя люблю я, вот таким тебя хвалю я, — пробормотал Василич, когда Гасанов замолк.
Дериев мертв, и это означает, что коммуна осталась без головы.
— Так, — сказал он, поворачиваясь к магазину, и повысил голос. — Все наружу. Уходим.
Дериев мертв, и это означает, что в ближайшие дни все развалится.
Слишком много майор взял на себя, излишне туго закрутил гайки даже там, где не нужно. Теперь сложная, громоздкая система коммуны перестанет работать, неминуемы восстания в бригадах и прочие проблемы.
«Надо уходить, — подумал Василич. — Взять десяток верных людей и валить…»
Лучше всего куда-нибудь за пределы города, в сельскую местность, где проще будет пережить зиму. Найти какой-нибудь колхоз, взять местных жителей «под защиту» и спокойно переждать холода.
Ведь Дериев мертв, и это значит, что все потеряно. Сын зари победил.
«Хотя почему?» От этой мысли начальник службы безопасности коммуны аж споткнулся и на мгновение выпал из размышлений: они торопливо шагали по Ванеева, и скоро должен был показаться опорный пункт в военкомате.
Начнется борьба за власть, и кто объявит себя преемником?
Александр Александрович, нудный прораб, при одном виде которого сводит скулы? Кто-то из бригадиров, из тех, кто повластнее и пожестче, с собственными людьми в службе безопасности?
А почему тогда не он сам?
— Вот намучаюсь я с ними… — пробормотал Василич, раздумывая, как бы лучше все обставить.
Собрать бригадиров прямо сейчас, непокорных к стенке.
Потом заняться теми последователями «Сына зари», что есть меж работяг и бойцов, теми, на кого указал Стас, и тайными — тоже расстрелять, чтобы не мутили воду. И встретить врага во всеоружии.
В том, что самозваный пророк попытается разрушить коммуну, Василич не сомневался.
— Ну ничего, мы еще повоюем, — сказал он и покрепче стиснул «Калаш».

* * *

Новую проповедь на Сенной назначили на полдень, но тот выдался сумрачным, как иной вечер. В лицо забравшемуся на «трибуну» Кириллу ударил ледяной ветер, и он едва удержался, чтобы не прикрыться рукой.
Сегодня его задача куда проще, чем в первый раз — толпа, побывавшая в руках оратора, склонна попадать под его власть снова и снова, и не нужно прилагать столько усилий, чтобы вести ее в нужном направлении.
— Во имя Отца, Единственного и Несотворенного, да будут ваши уши открыты… — начал Кирилл.
Он говорил, а они слушали, в нужных местах задерживали дыхание, когда надо — начинали кричать. Даже стойкие скептики, не очень верившие в божественную миссию Сына зари, попав в окружение тех, кто в ней не сомневался, заражались общим настроением.
Они прыгали и орали вместе с остальными.
Да, потом скептикам станет немного стыдно, и они будут удивляться, как же так получилось, почему они поддались, но в то же время начнут сомневаться в собственных сомнениях — а достаточно ли они обоснованы, вдруг посланник и вправду принес истину с небес, не зря же столько народу пошло за ним?
Разум — страшная сила, особенно если обратить его против хозяина.
Ну а искренние поклонники Сына зари уйдут отсюда с ощущением, что они пережили нечто хорошее, унесут в сердцах кусочек радости и благодати, который создадут сами, выплавят внутри своих душ.
Ибо как может даровать благодать тот, кто не верит в собственное учение?
Кирилл говорил, и им владело ни с чем несравнимое чувство. Наслаждение от того, что твои слова ловят десятки, сотни людей, и они готовы по твоему приказу сделать все, что угодно, броситься в пропасть или ринуться возводить из подручных материалов такую пирамиду, что фараоны позавидуют.
«О, мой бог, и как же я без этого обойдусь?» — подумал он, вскидывая руки.
А придется обходиться, и довольно скоро. Когда он уйдет из «верхней» части города, чтобы продолжить поиски дочери.
При этой мысли Кирилл испытал смутный укол недовольства, возникло нежелание что-либо менять… Может быть, отправить за Машенькой группу лучших бойцов во главе с Серегой, а самому остаться?
Нет, не выйдет. Они даже не знают, как она выглядит, и фотографии нет.
Единственная, что была при себе, осталась в машине, в облаке света на Кстовской трассе.
Новость о гибели майора Дериева вызвала в «разогретой» толпе всплеск безумного энтузиазма. Люди плакали и обнимались, словно выиграли войну длиной в несколько лет. Сам Кирилл удивился. Он не ждал такой сильной реакции, но потом сообразил — в новой жизни, наступившей после массового пробуждения и ставшей одной сплошной битвой за выживание, слишком мало встречалось поводов для радости.
А радость — одна из естественных человеческих эмоций, и ей нужно проявляться так же, как и остальным. Первое подходящее событие освободило накопившийся в подсознании заряд.
Закончив речь, Кирилл слез со служившего трибуной автобуса туда, где его ждали федайкины.
— Браво, — сказал подошедший Арсен. — Все прошло великолепно.
Он, наверное, был единственным слушателем, чьи глаза и душа остались холодными.
— Отец наш направлял меня, — с улыбкой ответил бывший журналист.
Вежливые слова не могли скрыть того факта, что перед ним потенциальный соперник. Стоит окончательно пасть коммуне, созданной майором Дериевым, как недавний глава «прибрежной» общины попытается снова влезть на самую вершину, и вряд ли он захочет подчиняться Сыну зари лишь потому, что тот Сын зари.
Вот только люди, скорее всего, за бывшим предводителем не пойдут.
Хотя в будущем всегда есть варианты…
— Да, отлично ты говорил и все такое, — кивнул оказавшийся рядом Серега. — Побеседовать, это, как бы надо о делах…
Кирилл вздохнул. После спуска с трибуны он чувствовал себя выжатым, как лимон, использованный для пунша, и хотя остатки былого экстаза еще бродили внутри, больше всего на свете хотелось прилечь.
— Ну что же, пошли, — сказал он.
Утром обычного совещания не проводили. Посланник, вернувшийся вчера измотанным до предела, а половину ночи отсидевший на бдении над Стасом, спал намного дольше обычного, и времени утром едва осталось, чтобы приготовиться к проповеди.
В штаб-квартире, том самом доме на улице Приволжская Слобода, где Кирилл очнулся после избавления из плена, все было почти так же, как и две с лишним недели назад. Позади дома рубили дрова, из трубы поднимался дым, женщины ведрами таскали воду от колонки.
Все расселись по местам, и Серега подтянул к себе карту города.
— Вот, значит, как все обстоит… — начал он, почесывая затылок.
Вскоре стало ясно, что утром к границам коммуны с разных направлений пошли три разведывательные группы. И они натолкнулись на заслоны, патрули и опорные пункты, причем в тех местах, где ранее все оставалось чисто, так что вынуждены были отойти.
— Вот это номер, да. — Федор покачал головой. — А я-то думал, что они развалились.
— Выходит, что нет. — Кирилл, честно говоря, не почувствовал особого удивления.
Он не сомневался, что Василич, глава службы безопасности, избавившись от майора, попытается подгрести коммуну под себя, сохранить царившие в ней порядки, а то и сделать их еще жестче.
— Зато народ от них бежит, — сообщил Серега. — Сегодня чуть ли не полсотни взяли. Допрашивали их.
— Давай одного сюда, — предложил Арсен. — Послушаем, что скажет?
Он оглянулся на соратников.
Кирилл кивнул, Толик издал одобрительное восклицание, а Федор махнул рукой.
Вскоре в комнату привели тощего и нескладного мужика лет пятидесяти, одетого в стиле бомжей с Московского вокзала: шапка-ушанка, драное пальто неопределенного цвета и дешевые рваные джинсы.
— Андрей я, — сказал он в ответ на вопрос об имени. — Семенов. Из Кузнечихи, с Рокоссовского… У Дериева где был? В бригаде Вахитова, мы дома строили на Васюнина. Почему сбежал?..
Из дальнейших слов, которые приходилось выдергивать с помощью наводящих вопросов, стало ясно, что с ночи в коммуне началось что-то непонятное. Из бригад забирали людей, поползли слухи, что их уводят на расстрел, и что с Дериевым что-то случилось.
— Бригадира нашего схватили и десятника одного. И парня, который про Сына зари рассказывал. — Андрей шмыгнул носом и вытер его тыльной стороной грязной ладони. — Мы решили, что с нас хватит, и давай бежать. Охрана постреляла, но без души, кого-то одного ранило вроде бы…
При словах «парня, что про Сына зари рассказывал» перед глазами Кирилла встало лицо одного из отправленных в коммуну «апостолов», молодого и пылкого, с обаятельной улыбкой и чистыми глазами.
«Что же, ты погиб ради того, что для самого посланника было всего лишь выдумкой. И не ты один».
— Так, стоп, все понятно, — сказал Кирилл. — Дальше мы сами.
Дождавшись, когда Андрея выведут из комнаты, он продолжил:
— Внутри коммуны началась борьба за власть между наследниками майора. Сейчас лучший момент для того, чтобы уничтожить ее. Всем, кто пришел к нам сегодня, необходимо сказать, что Дериев погиб, и убедить их вернуться обратно. Я этим займусь.
Две речи за день, причем одна экспромтом, без подготовки — немало даже для опытного оратора. Но поручить это дело кому-либо нельзя, его просто не поймут. Да и кто сказал, что пророком, Сыном зари быть легко?
Иногда удобно, время от времени приятно, но никак не легко.
— А мы плотненько займемся коммуной. — Серега потер ладони друг об друга. — Посмотрим, что можно сделать.
Сегодняшних беглецов собрали во дворе одного из пустующих частных домов на улице Родионова, рядом с остановкой «Фруктовая». Когда Кирилл прошел через скрипнувшую калитку, то увидел множество удивленных, испуганных и растерянных физиономий.
На миг возникло ощущение дежа вю, что это уже было, с этими людьми он разговаривал, а события двинулись по кругу.
— Вы пришли к нам, чтобы избавиться от угнетения, — начал Кирилл, отгоняя наваждение. — Поверьте мне, я знаю, откуда вы явились, я сам был там, я работал в одной из бригад, и лица некоторых из вас мне знакомы…
Тут он лукавил. Среди беглецов из коммуны не было никого из бригады Саленко, и ни один из этих изнуренных голодом и непосильным трудом мужчин не вызывал в памяти никакого отклика.
Но он должен показать, что свой, такой же, как они. Обязан завоевать их доверие.
Иначе ничего не получится.
Через полчаса пошатывающийся от усталости Кирилл прошел через ту же калитку обратно. Кое-чего он достиг: чуть ли не три десятка беглецов согласились вернуться, чтобы принести оставшимся в коммуне товарищам весть о том, что майор Дериев убит.
А это значит, что «наследнику» обеспечена солидная головная боль.
По дороге к дому Кирилл заглянул в штаб-квартиру и обнаружил там одинокого Серегу.
— Всех озадачил? — спросил Кирилл.
— Так точно, — откликнулся бывший десантник.
— А я озадачу тебя… — Кирилл плотно закрыл дверь, за которой остались федайкины.
Арсен представляет опасность, и лучше подумать над этим сейчас, а не потом, когда они столкнутся с открытым бунтом.
— Да, надо будет что-то с этим сделать, — сказал Серега, выслушав Кирилла. — Подумаем.
Великим умом он похвастаться не мог, но прекрасно обходился практической сметкой, хитростью и сообразительностью. И если говорил насчет какой-то проблемы «подумаем», то этой самой проблеме можно было заказывать надгробный памятник.
А Кириллу предстояло еще одно серьезное испытание — разговор с Диной. Точнее, продолжение разговора, ведь то, что она захочет вернуться к позавчерашней беседе, он мог предсказать безо всяких «воспоминаний».
Это испытание состоялось поздним вечером, когда они лежали рядом, вспотевшие и запыхавшиеся. В окно скребся дождь, за дверью негромко переговаривались федайкины.
— Ну что, теперь ты достиг своей цели? — требовательно поинтересовалась Дина.
— Нет… Еще нет. — Вопрос застиг Кирилла врасплох и, переходя от дремотной расслабленности к напряженному поиску вариантов ответа, он испытал почти физическую боль.
— Но ведь Дериев мертв. Что еще? Чего ты хочешь? — Дина села на кровати, и он ощутил ее взгляд.
Наиболее разумно было бы сделать голос задушевным и, начав с «Понимаешь…», понести какую-нибудь успокаивающую ерунду. Но Кирилл замешкался, пытаясь отыскать в памяти этот момент, и его супруга не выдержала паузы, попыталась выдумать ответ сама.
— Ты хочешь уничтожить коммуну? — спросила она. — Твоя цель — полная победа над неверующими? Или мечтаешь сделать так, чтобы весь город обрел истинную веру, или вообще — целый мир?
Кирилл открыл рот, чтобы ответить «нет», а затем рассказать Дине о том, что у него есть дочь, и он должен ее найти. Но как она отреагирует на это, сможет ли смириться с тем, что рядом с ней обычный мужчина, а не идеальный Сын зари?
Если уж у Дины появятся сомнения, то возникнут они и у других.
А он ведь привязался к ней, привык, что рядом есть любящая, заботливая женщина.
И как признаться в том, что он инициировал войну с коммуной не ради высоких духовных целей, а исключительно для того, чтобы убрать майора и его вояк, мешающих добраться до одного из мостов, что ведут в «нижнюю» часть города, туда, где осталась Машенька?
— Это не по силам никому, даже мне… — сказал Кирилл, презирая себя за эту увертливость, и будучи не в силах от нее отказаться.
В этот момент языком водила его трусость. Страх потерять то, чего он добился, прекратить быть тем, кем он стал.
— Тогда чего ты хочешь? Какова твоя цель? — Она придвинулась, обхватила мужа за шею. — Отвечай, иначе я тебя задушу!
Тон у Дины был одновременно шутливым и умоляющим.
— Ты поймешь… — выдавил Кирилл, пытаясь справиться с языком, что повиновался плохо, как и в первые мгновения после того, как он выбрался из слепящего желтого света в обычный мир. — Позже, сейчас я просто не могу, видит Отец… Поверь мне, не могу.
Искренняя, неподдельная мука, прозвучавшая в его словах, сделала свое дело: Дина поверила.
— Ладно, как скажешь… — Она вздохнула, и хватка на горле Кирилла ослабела.
А утром, заявившись в штаб-квартиру, он обнаружил там Вартана, исхудавшего, оборванного и заросшего кудлатой черной бородой, но все такого же шустрого и громогласного.
— Вай, прывэт Сыну зары! — объявил он, и отвесил поклон.
— Привет и тебе, — ответил Кирилл, думая, что с того момента, как ушли его «апостолы», миновало достаточно времени, и те, кто не погиб и не угодил в серьезные неприятности, должны скоро вернуться. — Рад, что Отец наш привел тебя обратно целым и невредимым.
Чтобы послушать Вартана, собрались все находившиеся в штаб-квартире командиры отрядов.
Бывший охранник майорской темницы брызгал слюной, сверкал глазами и размахивал руками, речь его время от времени становилась совсем бессвязной, но рассказывал он вещи интересные.
Владения Дериева Вартан обогнул с востока, пройдя по самой границе города, и двинулся в сторону Щербинок. Вскоре наткнулся на ту область желтого свечения, о которой болтали в коммуне. Глубоко в нее не пошел, но страху натерпелся на десяток фильмов ужасов.
— Вродэ свэт, а кажэтса, что тма! — пытался передать он свои ощущения. — Мэрэщитса, что на тэба со всэх сторон гладят, вай! Я — мужчына, но я эдва в штаны нэ наложыл, так что дажэ стыдно мнэ было!
Обойдя жуткое и непонятное место, Вартан все же добрался до Дубенок, а затем и до проспекта Гагарина. Выяснилось, что и там все почти так же, как здесь: улицы заросли, часть домов сгорела, а в тех, что уцелели, кое-где небольшими группами живут люди.
В торговом центре «Малиновая гряда» знали о Сыне зари. Правда, рассказывали о нем всякие нелепицы — что явился он прямиком с небес, принесенный сонмами ангелов, что по мановению его руки свирепые хищники заливались горючими слезами, и что он не сгорел в пламени огромного костра, разведенного грешниками.
— Не стоит повторять глупые выдумки, — сказал Кирилл, недовольно морщась. — Знают ли они о том, что творится в «нижней» части города?
Он постарался, чтобы вопрос прозвучал небрежно, но голос подвел хозяина, дрогнул в самом конце фразы.
Кирилл поймал внимательный взгляд Арсена и понял, что тот все услышал, да наверняка еще и отложил в памяти.
— Нэт, точно нэт. — Вартан помотал головой. — Говорат эрунду разную, что залыло там всо…
Кириллу вспомнилось болото из его воспоминаний. Если плотина на Горьковском море «потекла» много лет назад, то вся заречная часть Нижнего может на самом деле обратиться сплошной топью, какой она в основном и была до конца девятнадцатого века.
Выжил ли там кто? Хотя бы на Автозаводе?..
Вартана отпустили, и в комнате остались лишь члены военного совета.
— Я снова хочу отправиться в бой, — твердо сказал Кирилл. — Кто выходит в ближайшее время?
Серега покривился, почесал голову, но спорить на этот раз не стал.
Через полчаса Кирилл в составе небольшого отряда, скорее разведывательного, чем боевого, топал через «Медвежью долину». Вел людей Толик, так и не нацепивший ничего на лысую голову, несмотря на то, что было довольно холодно. Следом за посланником шагали федайкины.
Новый район, возникший лет за десять до всеобщего засыпания, здорово пострадал от пожаров. Дома, судя по всему, полыхали, как огромные свечки. От многих остались лишь обгорелые руины.
— Сколько народу тут погибло, — заметил Толик, когда они проходили мимо того, что когда-то было высоткой, а ныне выглядело поросшей кустарником грудой закопченных стройматериалов.
Кирилл должен был сказать что-то насчет того, что все, сгинувшие тогда, отправились к престолу Отца, подобрать цитату из апокрифических или обычных евангелий… Но у него не хватило духу.
— Да, много, — отозвался один из бойцов. — Светлая им память.
Вскоре они наткнулись на следы того, что здесь после пробуждения выживших бывали люди: кострище, машину с открытой изнутри дверцей, несколько срубленных деревьев. А затем очутились в том самом овраге, где Кирилл не так давно «обнаружил» засаду.
— Тихо, шаг в шаг, — предупредил Толик.
Вперед и в стороны ушли дозоры, скрылись в зарослях, бывших еще довольно густыми, хотя листва начала облетать.
Командир отряда время от времени оглядывался на посланника, но у того на этот раз не было дурных предчувствий. Ничто не всплывало из памяти, кровавые «воспоминания» не тревожили сознание, и помочь своим бойцам он не мог ничем.
Оставалось надеяться, что Василичу и его воякам сейчас не до активности.
Прошли то место, где останавливались в прошлый раз. Никто по ним не выстрелил, не попытался атаковать. Вернулся отправленный далеко вперед дозор, затем еще один, и оба доложили, что вокруг чисто, никаких признаков людей.
Показался Ванеевский мост, бывший аварийным еще в конце двадцатого века, и все же переживший эти годы.
— Пусто, — отметил Кирилл с удивлением.
Он знал, что на мосту Дериев устроил наблюдательный пункт, и что там постоянно дежурят несколько человек.
— Да, никого. — Толик поднес к глазам бинокль.
Оптический прибор у недавнего главы верхнепечерской общины был свой, сохраненный с тех пор, когда по дорогам ездили машины, а людей интересовала такая штука как деньги.
— Действительно чисто, — подтвердил он через пару минут. — Патрулей тоже нет.
Они двинулись дальше и вскоре вышли к Ванеева, чуть в стороне от того места, где был расположен военкомат — цель их похода. На тротуаре лежал свежий труп — облаченный в камуфляж мужик в луже крови. Руки его были раскинуты, а голова разбита.
— Чудеса на виражах… Чем это его? — нахмурился Кирилл.
— Топором, — авторитетно сообщил Степан. — И совсем недавно, тело еще не объели.
На животе мертвеца сидела одинокая ворона, недовольно косившаяся на людей черным глазом, но вездесущих собак, готовых питаться падалью, видно не было.
— Давай осмотрим его, — решил Толик. — Вдруг что узнаем?
Ворона улетела, недовольно каркнув.
Выяснилось, что убитого уже «осматривали», причем очень тщательно. Карманы оказались пустыми, из штанов исчез ремень, и с шеи, судя по расстегнутому вороту, что-то сорвали.
— В коммуне творится что-то интересное, — сказал Кирилл.
Как ни странно, в его «воспоминаниях» не было почти ничего о том, что произойдет после того, как будет убит Дериев — краткие отрывки, смутные образы, слишком невнятные, чтобы можно было сложить их в картину. Никаких линий и цепочек, ничего похожего на лабиринт. Лишь еле различимые тропы, теряющиеся в сумраке грядущего.
Наверняка он мог заглянуть в будущее, напрячься, но не хотел. Зачем? Стоит ли это того, когда главное препятствие на пути к цели почти уничтожено?
— Но что именно, хотел бы я знать, — пробормотал Толик.
На второй труп они наткнулись метров через пятьдесят — мужчина лет сорока, в живот и грудь которого вошло несколько пуль. А подойдя к военкомату, увидели сразу несколько тел, и деловитого пса, грызшего одного из убитых.
— Гр-р-р-р… — проворчал пес, подняв голову.
Заметив автомат, зверь прижал уши и торопливо метнулся в сторону.
— Ученая тварь, — сказал один из бойцов. — Ха, а тут что, пусто?
Опорный пункт выглядел заброшенным. Двери были распахнуты, в окнах — пусто, у самолетного пьедестала стояла брошенная садовая тачка из тех, на которых в коммуне возили грузы.
— Похоже. Сейчас убедимся, — отозвался Толик и махнул рукой: — Садовский, Машков!
Двое парней, вскинув оружие, двинулись вперед.
Когда они исчезли внутри здания, Кирилл поймал себя на том, что затаил дыхание. Может быть, это всё грандиозная ловушка, предназначенная для того, чтобы уничтожить их отряд? Он понял, что отвык не знать о том, что ждет впереди, и что неопределенность одновременно радует и щекочет нервы.
— Никого, только мертвецы, — объявил один из возникших на крыльце разведчиков.
— Пойдем посмотрим, — сказал Кирилл.
За двойными стеклянными дверями была обычная военкоматовская проходная. Вертушка, отсек для дежурного, справа, за загородкой, пронумерованные окошечки. Только вот на полу в неудобной позе лежал невысокий мужчина, в шее у него торчал нож.
Еще до того, как убитого перевернули на спину, бывший журналист знал, кто это.
— Бригадир Саленко, — сказал он, вспоминая, как увидел бывшего начальника тогда в церкви. И тот был уже мертвым, именно с этим вот кухонным ножом в горле.
— Истек кровью. — Толик покачал головой, оглядывая заляпанный багровым пол.
В коридоре за проходной тел было много, они валялись в беспорядке, так что не удавалось представить, что именно тут происходило, хотя Кирилл мог догадаться. Посланная для каких-то работ в опорный пункт бригада взбунтовалась, и озверевшие работяги с голыми руками бросились на охрану, на отлично вооруженных вояк Дериева…
Или уже Василича?
Обнаружив у стены Аркадия Петровича, бывшего директора школы, Кирилл невольно вздрогнул. Взгляд его упал на десятника Ахмеда, в этот раз, похоже, пошедшего не против подчиненных. Затем на лысого Сашу, Илью…
Здесь лежали те, с кем будущий Сын зари вместе работал, делил банку тушенки и бутылку водки.
— Они все равно погибли бы, — прошептал Кирилл, пытаясь убедить себя, что эти люди, в любом случае, угодили бы в пасть смерти, что он тут ни при чем, что он так же мало властен над событиями, как новорожденный.
Разве что видит эти события немного дальше.
Но сердце все равно екало.
— Так, быстро осмотреться. И уходим, — скомандовал Толик, похоже, увидевший, что с посланником не все в порядке.
На свежем воздухе Кириллу стало легче. Он вроде бы сумел изгнать из головы гнусные мысли. Вернувшиеся бойцы доложили, что следов оружия или припасов в здании нет, а это означало, что «победившие» вояки из коммуны, отступая, забрали из опорного пункта все ценное.
— Пройдем немного дальше по Ванеева, посмотрим, что там, — решил командир отряда.
Где-то на грани осознания заклубились «воспоминания», связанные с мертвецами. Все то время, что они шли до моста, Кирилл боролся с ними, не давал волне образов захлестнуть себя изнутри. Напрягся так, что даже вспотел, и тут впервые почти наяву увидел падающую, разбивающуюся на куски луну.
Это оказалось так неожиданно, что он вздрогнул.
Как называют того, кто видит всякую хрень, более реальную для него, чем мир вокруг? Правильно, сумасшедшим, и для таких людей есть специальные заведения с решетками на окнах.
Хотя нет, такие заведения были раньше. Сейчас — нет.
Кирилл встряхнул головой, отгоняя наваждение. Да, возможно, он и в самом деле свихнулся, но он не даст безумию овладеть собой, пока не убедится, что Машенька жива и в безопасности.
— Дальше аккуратно, перебежками, — велел Толик.
Мост лежал впереди, открытый и гладкий, точно грандиозный вытянутый стол, и отлично простреливался из домов, находящихся на другой стороне оврага. Есть там кто или нет — разглядеть не удавалось, несмотря на бинокль, то ли вояки из коммуны отступили дальше, то ли хорошо замаскировались.
Они прошли около половины, когда донесся стрекот автомата, и засвистели пули.
Кирилл повалился на асфальт, больно ударившись локтями. Спереди его прикрыли двое федайкинов.
— Может, двинемся обратно? — предложил третий, оставшийся сзади Аркаша. — Опасно, мы тут как на ладони.
Но Кирилл упрямо помотал головой. Если отступать, то вместе со всеми, не к лицу посланнику праздновать труса на глазах у тех, кто в него верит.
Новая очередь прошла над самыми головами, несколько пуль впились в растрескавшийся асфальт, застонал кто-то из бойцов.
— Назад, — спокойно скомандовал Толик. — Горчик, прикрываешь!
Враги засели в кирпичном особняке, крыша которого торчала из зелени слева от Ванеева, сразу за мостом. Стреляли вояки из коммуны не особенно хорошо, били всего из двух или трех стволов.
Пока Кирилл с бойцами отходили, пуля зацепила еще одного члена их группы. Но рана вновь оказалась легкой.
— У нас есть приказ разведать обстановку и отступить, — сказал бывший глава верхнепечерской общины, когда они очутились в безопасности. Глядел он при этом на Кирилла. — Но… сопротивление слабое. Можем преодолеть его нашими силами. Нарушать приказ — преступление, но если Сын зари даст мне такую санкцию…
— Давай попробуем, — после недолгого размышления отозвался Кирилл. — Только отправим пару человек к Сереге. Пусть знает, что происходит, и пришлет подкрепление.
Двое бойцов, из них один раненный в руку, скрылись в зарослях на обочине, а отряд вновь двинулся вперед, но на этот раз не по мосту, а под ним, через овраг. Зашелестели ветки, заплескала под ногами вода неширокого, но холодного ручья, зачавкала сырая грязь на его дальнем берегу.
Кирилл шагал между федайкинами, напряженно ожидая момента, когда по ним начнут стрелять. Нет, он не испытывал страха, не боялся получить рану. Отчего-то Кирилл был уверен, что останется цел, но ожидание потенциальной опасности все равно щекотало нервы.
Мелькнул в зарослях красный бок особняка, и Толик велел залечь.
— Опять никого не видно, — пожаловался он, доставая бинокль. — Тихо сидят, гады. Садовский, бери свою пятерку и двигай в обход.
В прошлом, как знал Кирилл, недавний глава верхнепечерской общины был водителем-дальнобойщиком и совершенно мирным человеком, но воевать он выучился с удивительной быстротой, и сейчас выглядел уверенно, словно водил людей в бой не первый год.
Пули защелкали по стволам, едва они вновь двинулись вперед.
Пришлось залечь, ответить огнем на огонь. Со стороны особняка донесся звон разбитого стекла.
— Палим, изображаем активность, но патроны бережем! — прикрикнул Толик на своих.
Вояки из коммуны стреляли в ответ тоже без особого энтузиазма. Оставалось надеяться, что все их внимание приковано к засевшим в зарослях бойцам, а те, что пошли в обход, остались незамеченными.
Продолжалось это довольно долго, пока Толик, как-то определивший, что Садовский вышел на указанный рубеж, не скомандовал атаку.
— Нам незачем туда соваться, — убежденно сказал Степан, когда бойцы начали подниматься с земли. — Это все равно ложное наступление, обман. Настоящее будет с другой стороны.
Уже привставший Кирилл шлепнулся обратно на землю, в опавшие листья.
Грянуло и стихло короткое «Ура!», стрельба зазвучала громче, потом вроде бы затихла. Но через мгновение к ней добавились новые «голоса», долетели они с другой стороны особняка: в атаку пошла группа Садовского, и Толик мгновенно поддержал ее всеми силами.
Кто-то вскрикнул, очереди зазвучали глухо, словно изнутри здания.
— Вот теперь вперед, — сказал Кирилл, поднимаясь. Никто из федайкинов не стал с ним спорить.
Пока они добрались до особняка, все стихло.
Около распахнутых ворот обнаружился сосредоточенный Толик. Рядом с ним боец, исполнявший обязанность санитара, бинтовал ногу бледному, точно привидение, соратнику.
— Всё сделали, — доложил командир отряда. — И пленный один есть.
— Сколько их всего было? — поинтересовался Кирилл.
— Четверо, так что на четыре ствола у нас больше… О, ведут!
Грохнула дверь, и с высокого крыльца снесли положенного на простыню молодого мужика в камуфляже. Когда подтащили ближе, стало видно, что живот его в крови, грудь вздымается судорожно, рывками, а глаза закрыты.
— Остальных положили при сопротивлении, — с довольным смешком проговорил Садовский, коренастый, черноволосый малый с квадратным, но каким-то детским лицом. — Этот, честно говоря, тоже не жилец.
— И у нас двое убитых… — Толик наклонился вперед. — Эй, слышишь меня?
Веки раненого затрепетали и поднялись.
— Да… — выдохнул он.
— Говорить будешь?
Тонкие, бледные губы раздвинулись в издевательской усмешке.
— А со мной? — Кирилл вышел вперед, встал рядом с командиром отряда.
Раненый вздрогнул, глаза его расширились, в них появился страх, смешанный с восхищением.
— Ответишь на вопросы, мы тебя просто пристрелим, — пообещал Толик. — Отмолчишься, оставим подыхать от раны, а она у тебя в живот, так что сутки еще продержишься… Ну?
— Этому… этому отвечу, — прохрипел раненый. — Видел его… На костре, и в тюрьме.
И тут Кирилл вспомнил, кто перед ним — тот самый парень, которого Вартан ночью приводил к «камере», чтобы тот мог послушать Сына зари, и проникнуться его учением. Не проникся, и вот как оно вышло.
— Во имя Отца, Единственного и Несотворенного… — начал бывший журналист.
Говорить раненому было трудно, он то и дело сбивался, облизывал пересыхающие губы. Но все же потихоньку раскрывал картину того, что творилось в коммуне, начиная со вчерашнего дня.
Василич и вправду попытался ввести более жесткие порядки и одновременно устранить потенциальных соперников в борьбе за власть. Но кое-кто из соратников майора оказался достаточно умен и быстр, чтобы начать сопротивляться, а в разных бригадах вспыхнули восстания — где «против всего», а где ради того, чтобы подчиниться Сыну зари.
— Многие ждут… ждут, когда ты придешь, — прохрипел раненый. — Дайте попить…
— Воды ему принесите, — велел Толик. — Все равно умрет… Так, что еще?
Они узнали, что опорный пункт в военкомате был покинут утром, после кровавого бунта в очередной бригаде, а им четверым приказали оставаться тут, стеречь проход по Ванеева и ждать смену.
— Считай, мы на смену и пришли, — сказал Кирилл. — Да простятся тебе твои грехи.
Раненый рассказал, где и как размещаются посты дальше по направлению к Советской площади. Смертельный выстрел, произведенный Аркашей, встретил спокойно. Зажмурился, сглотнул, а когда пуля впилась в сердце, несколько раз вздрогнул и затих.
— Заройте его с остальными. — Толик повернулся к Кириллу. — Что дальше?
— Подождем, как Сергей отреагирует на наше самоуправство, а то… — Кирилл пожал плечами.
Серега знал куда больше, чем они. Он обладал информацией о том, что творится на всех участках «фронта», а не на одном, и поэтому лезть вперед без его приказа было не очень разумно.
Через полчаса со стороны оврага появились вооруженные люди, и в их числе сам «начальник штаба».
— Ну, рога и копыта, к стенке вас всех надо за нарушение приказа, — сказал он, выслушав доклад Толика. — Да только, это, как бы рука не поднимается, больно здорово у вас вышло. Двигаем дальше!
И они пошли. Половина отряда по одной обочине, другая по второй, прикрывая друг друга, по очереди занимая обнесенные заборами частные дома вдоль дороги. На офисной высотке, стоявшей чуть в стороне от Ванеева, где раньше находился наблюдательный пост, никого не удалось обнаружить. Когда подошли вплотную, увидели, что и рядом с этим зданием сегодня кипел бой.
На асфальте валялись гильзы, темнели пятна крови.
Стрельба донеслась, едва вернулись отправленные на крышу разведчики. Звуки выстрелов раздались со стороны Советской площади, где располагался самый центр коммуны, ее сердце.
— Палят вовсю, — сказал Серега с улыбкой. — Пускай, нашим легче.
Но вслед за стрельбой прикатился звук, который вряд ли кто ожидал услышать — женский визг, причем не на один голос. А через несколько минут прибежал ушедший вперед по Ванеева дозор. Один из бойцов, тяжело дышавший, пучивший темные глаза, доложил:
— Там бабы! Десятка два! Прутся в нашу сторону!
— Часть одной из женских бригад вырвалась на свободу, — сообразил Кирилл. — А чего визжат?
— Нас увидели.
— От радости и все такое. — Серега хмыкнул. — Сейчас разберемся. Толик, давай…
Через пятнадцать минут к офисной высотке вывели толпу женщин в возрасте от тридцати до пятидесяти, испуганных, оборванных, исхудавших. Одна из них, в цветастом платке и яркой, хоть и грязной юбке, при виде Кирилла ахнула, точно обнаружила под столом мышь, и завопила во всю глотку:
— Вот он, девки! Вот он!
— Сын зари! — заверещал еще кто-то. Беглянки дружно повалились на колени.
Осталась стоять только одна, молодая брюнетка. Да еще и гордо вскинула подбородок.
— Поднимитесь, — сказал бывший журналист, чувствуя, что ему приятно такое поклонение, и одновременно стыдясь этого. — Я не царь-батюшка, чтобы мне поклоны бить, и не Отец Небесный, чтобы мне молиться.
Но тут в дело вступил Серега. Часть отряда превратилась в конвой, ахающих женщин повели прочь — сначала до оврага, а затем по безопасной территории в сторону Родионова, где их накормят и разместят.
— Придется выдумать, как такой прорве народа с голоду не умереть, — проговорил Толик, качая головой.
— Выдумаем.
Кирилл вспомнил жуткое видение в церкви, где его окружали трупы вперемешку с живыми. Погибшие от холода, истощения и болезней, загрызенные хищниками. Но еще не знающие о собственной смерти.
До трамвайного кольца дошли без проблем. Здесь Серега почему-то свернул с прямого пути, повел отряд в сторону Печер.
— У них дальше заслон, нам не пробиться, — объяснил он, поймав взгляд Кирилла. — Вдобавок надо с другим отрядом соединиться.
Они шли по тем местам, где не так давно в грозовую ночь удравший из коммуны человек пытался отыскать дорогу и уйти от погони, а по следам его двигался один из охранников, решивший, что смутное откровение Сына зари ему дороже сытого и теплого местечка надсмотрщика.
Кирилл помнил все так хорошо, словно это было вчера.
Вон в том доме, в ближнем к улице подъезде, они просидели целый день. Он спал на лестничной площадке. Вот гаражи, где укрывались от одного из патрулей. А там — детский садик, где случился их первый разговор, и посланник обрел первого и самого верного последователя…
Хотя тогда он еще не знал, что назовет себя «посланником».
С другим отрядом, во главе которого стоял Арсен, они встретились у следующего перекрестка, где на дороге лежал поваленный неведомым катаклизмом фонарный столб со светофором. Теперь под началом Сереги было шесть десятков людей — мизер, если мыслить категориями прежнего мира, но значительная сила по меркам этой новой войны.
Когда свернули на поперечную улицу, почти сразу наткнулись на следы той работы, что проводил Дериев — дом не просто разрушенный, а разобранный едва ли не до основания.
— Ничего себе! — удивился Кирилл, когда глазам его предстало здание, которое лопоухий тюремщик называл «бараком». Приземистое и вытянутое, с двумя печными трубами в разных концах и крохотной входной дверью.
— Чтобы беречь тепло. — Серега одобрительно кивнул. — И сортир рядом.
До деревянного сооружения, установленного над большой ямой, от дома было метров двадцать. Вроде бы близко, но если бежать туда морозной зимней ночью, в метель… Хотя устроить туалет в доме, где живет несколько десятков человек, не имея централизованной канализации, невозможно.
Вслед за первым «бараком» им попался второй, затем третий — рядом с тем местом, где Кирилл в составе бригады орудовал ломом, разделывая «тушу» высотного кирпичного дома. Опять вспомнились давешние товарищи по несчастью, тела которых видел только сегодня.
Здесь Серега и Арсен с Толиком сошлись в кружок, о чем-то поговорили.
Совещание закончилось тем, что один патруль двинулся в сторону Кузнечихи, другой направился прямиком к площади, а сам отряд, перебравшись через Васюнина, оказался в очередном заросшем овраге. Тут они вновь услышали выстрелы, но на этот раз все ограничилось несколькими очередями.
Кирилл шагал в самой середине колонны, его со всех сторон прикрывали федайкины. Под ногами шуршали опавшие листья, нос щекотали запахи грибов и мокрой древесины, с серого неба сеялась морось.
— Стоп! — донесся спереди голос Сереги, и все остановились.
— Лечь! — прозвучала новая команда. Сын зари повалился наземь вместе с остальными.
Сейчас он был одним из многих, почти не отличался от других.
«Разве что у них нет телохранителей», — пришла язвительная мысль, но Кирилл ее быстро отогнал.
Вновь начали стрелять. Судя по шуму, впереди, там, где овраг выходил к Советскому рынку, завязался нешуточный бой. Застрекотали автоматы, глухо захлопали винтовки. Зазвучали команды, и бойцы поползли, расходясь в стороны: части отряда принялись обходить врага с флангов.
— Может быть, нужна наша помощь? — спросил Кирилл, когда они остались вчетвером.
— Будет нужна — скажут, — беспечно отозвался Степан. — Но это вряд ли.
— Если только дело обернется совсем плохо, — пояснил Аркаша.
Ожидание тянулось томительно, стрельба то вспыхивала вновь, то затихала, переползала с места на место, точно по склонам оврага двигалось огромное стрекочущее чудовище. Кирилла понемногу начало клонить в сон.
Встрепенулся он, когда зашуршали ветки, и между стволов показался Серега.
— Радуемся, — сказал он, по-мальчишески вытирая рукавом нос. — Победили. Отступили они.
— Не ловушка? — спросил Кирилл.
— Вроде нет, не похоже. Там народу полно, они бы выдали, если бы знали.
Особого триумфа Кирилл не чувствовал, как и в тот момент, когда погиб Дериев — прекрасно знал, что так оно и будет. Ощущал ту приятную усталость, что наступает после хорошо выполненной работы. И еще… легкую тревогу.
Но нет, о ней не время думать!
Они пошли вперед и вскоре оказались у опоясывающего рынок забора. Когда пробрались через пролом в нем, Кирилл уловил далекие крики. Прислушавшись, разобрал, как кто-то скандирует:
— Сын зари! Сын зари! Сын зари!
— Вот радость, этого еще не хватало, — пробормотал он, но так тихо, чтобы никто не услышал.
Для посланника всеобщее поклонение должно быть в порядке вещей.
Толпа из бывших коммунаров встретила их сразу за рынком. Человек двести. Сплошь раззявленные рты, выпученные глаза, радостные лица и приветственные крики.
Тощий мужичок в древней толстовке рванул навстречу, истошно вопя «Сын зари!»
Иван шагнул наперерез, и Кирилл только в последний момент удержал его за рукав.
— Не надо, ничего не будет, — шепнул он на ухо федайкину. Тот послушно остановился.
Этот момент появлялся в «воспоминаниях» и врезался в память хорошо, бывший журналист мог с закрытыми глазами представить все, что произойдет в ближайшие минуты.
— Слава! — заорал мужик в толстовке и упал на колени, не добравшись до Сына зари нескольких шагов.
Следом за ним начали валиться остальные.
Кирилл пошел через толпу, улыбаясь и изображая рукой нечто вроде благословения. От него ждали именно этого. Почему бы не оправдать ожидания тех, кто так долго жил под властью тирана, тех, кто с легкостью отдастся под ярмо другого. На самом деле свобода нужна очень немногим, что бы ни говорили об этом люди.
Скандирующая толпа осталась позади. Впереди показалось здание нагорного универсама.
— Давай зайдем, — сказал Кирилл, останавливаясь перед дверью в подземелье.
— Наших там еще не было… — В голосе Сереги появились нотки неуверенности.
— Не бойся, опасности нет. Там меня ждет один знакомый.
Толкнув дверь и спустившись по ступенькам, Кирилл окунулся в знакомый запах — моча, пот, фекалии, еще что-то неопределенное, но мерзкое. Из железного ведра, что стояло у стены, он вытащил обмотанный рубероидом факел. Рыжее пламя заплясало, отсветы побежали по полу, по железным прутьям решеток.
Темница была пуста. Лишь в одной «камере» сидел человек, сгорбившийся, жалкий.
— Кто тут? — воскликнул он, поднимая голову. На лице возникло удивление. — Ты?
— Вот и свиделись, отец Павел, — сказал Кирилл. — Что, каково быть на моем месте… и на Его?
Священник мало напоминал себя прошлого. Борода его потеряла всю окладистость и напоминала старый веник, ряса изодралась и испачкалась, сам он похудел, точно усох.
— Я же уверовал! Я сразу уверовал, как увидел тебя, одесную славы Божией сходящего на землю! — затараторил отец Павел, падая на колени и хватаясь за решетку. — Истину открыл я, что ты есть Сын зари! Только не мог я признаться в этом, не мог, меня бы убили! Но теперь я говорю все откровенно, по велению сердца, и готов поклониться тебе, выучить нужные молитвы и отказаться от прошлого!
— Как запел, — хмыкнул Серега.
Кирилл же молчал и улыбался. Под его взглядом священник немного смутился, но не замолк.
— Я ведь пригожусь вам, я много умею и знаю, я смогу заново…
— А помнишь, что я предсказал тебе в церкви? — сказал бывший журналист. — Не пройдет и месяца, как ты отречешься от своего Господа. Не трижды, но и одного раза будет достаточно.
Отец Павел отшатнулся, точно его ударили. Лицо побелело.
— И ты отрекся, подобно апостолу, пытаясь купить отречением безопасность… Пошли отсюда!
Развернувшись, Кирилл зашагал обратно.
— Нет! Я пригожусь! Я честно больше не верю, я не христианин! Выпустите меня… — неслись ему в спину слабеющие крики.
На улице их встретила толпа еще больше, чем у рынка, но тихая и спокойная. На посланника вытаращились, по рядам пробежал дружный вздох удивления, но никто не попытался броситься к нему, схватить за одежду или выкрикнуть славословия.
— Чего делать с попом? Там оставить? — спросил Серега, нагнувшись к уху Кирилла.
— Вечером выпустить, пусть идет куда угодно.
Они шагали в сторону городской администрации тем самым путем, которым истощенного узника две с небольшим недели назад тащили на казнь. Воспоминания о том дне не умирали в памяти Кирилла и по-прежнему вызывали дрожь и холод в сердце.
Он мог увидеть кучи дров, молчаливых зрителей и Дериева на крыльце…
Сейчас этого ничего не было, площадь перед зданием выглядела пустынной. У входа стояли двое бойцов.
— Зайдешь? — поинтересовался Серега.
— Да, надо заглянуть в логово товарища майора, — отозвался Кирилл.
В вестибюле все осталось так же, как в день пробуждения, когда Кирилл еще не понимал, что произошло с миром, что за безумие творится вокруг. Хотя и сейчас, если честно, он этого не понимал. Смирился, как-то приспособился, выучился жить с этим, но и только.
После того, как молния ударила в крышу, Дериев переехал на первый этаж.
Кабинет оказался небольшим, зато примыкающая к нему комната — просто огромной. Обстановка не оставляла сомнений: тут глава коммуны отдыхал, причем на полную катушку. Огромный диван, ванна размером с кухню в хрущевке, настоящая выставка выпивки в баре…
— Все, что уцелело из хорошего, он тут собрал, — сказал Серега, изучая этикетку на бутылке с виски.
— Красиво жить не запретишь.
Кирилл подошел к окну и увидел площадь Советскую, Арсена, что-то втолковывающего бойцам и уходящий в сторону Кузнечихи небольшой отряд.
Вот теперь они точно победили — коммуна разрушена, уничтожена, Василич с уцелевшими соратниками отступил к границе города и даже если оторвется от погони, то вряд ли попытается взять реванш. Дорога к мостам, ведущим в «нижнюю» часть города, на Автозавод, открыта, и где-то там ждет отца Машенька.
Нужно спешить, пока не начались настоящие холода.
Кирилл колебался. Он не очень понимал, как сможет уйти из общины тайком, обманув бдительность федайкинов… Не тащить же телохранителей с собой?.. И нельзя говорить Сереге, куда и зачем он собирается. Тот пристегнет такую ораву сопровождающих, что обитатели другого берега решат, что их хотят завоевать, и встретят незваных гостей в штыки.
Нет, надо уйти тихо, в одиночку. Надо вновь перестать быть Сыном зари и стать Кириллом Вдовиным.
Но как это сделать?
Впереди лежал громадный черный провал, и Кирилл знал, что «воспоминания» не помогут заглянуть в него. Ближний участок будущего был отчего-то недоступен, а то, что находилось дальше, выглядело слишком смутно, представало в каких-то обрывках, в которых трудно было разобраться.
Придется принимать решение самому, безо всяких подсказок.
И воплощать его в жизнь — тоже самостоятельно.
От того и от другого Кирилл, если честно, за последнее время отвык.
«Ничего, — подумал он, тщетно пытаясь отыскать в глубинах сердца решимость. — Сегодня я отдохну, все продумаю, а завтра уйду. Что я буду за отец, если не отправлюсь за дочерью?»
Сумел же он сбежать из коммуны.
Значит, сумеет уйти и от собственных последователей.
Но это будет завтра.